Екатерина Лесина – Третий лишний (страница 25)

Пересвята замолчала.

Она глядела в заклятое зеркало, и я с нею… белая девочка, худенькая… махонькая, что ромашка… дунь на такую — и унесет, закружит былиночкой. Да только глаза у оной ромашки блеснули нехорошо. Вот потянула к книге ручонки, коснулась серой обложки.

И отпустила.

Потупилась.

Заговорила чего-то, а чего — не слышу…

— Просить меня стала, чтоб, значит, я ее тому языку, на котором книга писана, научила… а я что? Мне сие только в радость. Она учится и матушкой меня величает, все кланяется, приговаривает, до чего я разумна и хорошо объясняю… мне б задуматься, да… гордыня, Зослава… у всех нас есть свой грех. У кого — жадность, у кого — гневливость… у меня вот гордыня. Возомнилось мне, что сделаю из Агнии чародейку и что с нею вдвоем мы сумеем из села сотворить город, а с того города и цельная земля пойдет… и будем мы ею править, не староста, не князья, но чародейки силы неуемной…

Серая книга манила девушку.

Звала.

И сама норовила раскрыться на нужной странице, и что с того, что девица пока лишь по слогам читать умела, а сотворить того, описанного, и вовсе не могла…

— Нет, я, конечно, не была так глупа, чтоб с ходу и во всем ей поверить. Клятву с нее взяла. Что будет послушна моему слову во всем. Она и дала. И тем я успокоилась… училась Агния легко… это я теперь разумею. Тогда ж видела, что старается изо всех сил, но ничегошеньки у нее не выходит…

Склонились над книгой две головы. Светлая и темная.

Вот водит Агния пальчиком по древним символам, повторяет, а Пересвята, матушка Пересвята, строгая и некрасивая, пусть и в убранстве дорогом, хмурится.

Поправляет.

— Закончилось все одного дня… я ушла на болота за ордынь-травой.

— А тут…

— И она водится, хитрая, заклятая… не везде растет, но на пустоши старой, где некогда магика убили. Сила его в землицу ушла, вот и проснулась в той землицы семя ордынь-травы, проросло белесыми стрелками…

Я кивнула.

Про травку эту лишь слышала, а встречать вовсе не доводилось. В книге вот еще картинка была, и вправду белесая, не стебельки — иглы будто бы, только длиннючие.

Хрупка она.

Нежна.

Чуть придавишь — и разлетится на осколки, которые мигом силу утратят. Собирают ордынь-траву при полной луне да по первой росе, когда становятся стебли мягонькими. Укладывают в пух да в дом несут, где не сушат, не трут, но заливают траву крепким вином. А уж заливши, в землю закапывают. И там стоит бутыль четыре седмицы.

Бабка сказывала, что такое вино силою немалой набирается. И пары капель хватит, чтоб от сердечной хвори избавить, старику силы вернуть, больному — здоровье… нет, крепка ордынь-трава, да только растет мало где.

И не всякому в руки дается.

— Отправилась я за ней, — меж тем продолжила рассказ Пересвята, — Агнию ж на хозяйстве оставила. Дом блюсти, и ежель кто с хворобой какой явится… спокойно уходила… кто ж знал…

Она отерла лицо.

— Дошла я до пустоши, когда содрогнулись болота. Ветер поднялся лютый. И я поняла, что беда случилася… домой бегла бегом. А тропа, которая прежде крепка была, норовила под ногами провалиться. Я крепила ее, обманную, силой своею… и боялась, что не успею. Успела. Гляди.

Вновь провела она над лужей квасу.

Глянула я и обомлела.

Вот деревня стоит.

Без тына, без оградки малое. Отвыкли они огораживаться, не чуяли беды. Оттого и ветра порыв пролетел по узкое улочке, разметал сор, распугал ленивых кур.

…а следом потекла вода.

Мутная, зеленоватая… она поднималась неспешно, будто знала, что некуда им деваться, людям, по воле своей пришедшим. Она подходила под самые стены домов, и хозяева их выглядывали, чтоб своими глазами увидеть: и вправду топит.

Они не боялись.

Они были уверены, что отныне и вовек все будет прежним порядком. И потому стояли да глядели на воду, чухали бороды.

Переговаривалися.

А давешний староста поспешал к дому ведуньи. «Поспеши, матушка, помоги». Только зря стучал он в ворота. Те тоже затопило… и хуже, что вода не думала останавливаться. Выше и выше.

К окнам.

И над окнами.

Несла щепу и мелкий сор… и кто-то плакать стал, кто-то кричал… а в той воде зазмеились зеленые худые тени.

Кикиморы.

Они, получивши волю, кинулися к селению, от которого сытно пахло человечиной. И облепили стены, и взобралися на крыши. Налетели стаею плакуши, заголосили, души выматывая. Тяжкими бревнами приплыли топленики, страшенные, как смертный грех.

Глядеть на это было жутко.

Но я глядела.

Не смела отвести взгляда.

— Я пришла, когда деревня уже почти… я стала звать… Надежа учил, и я стала звать… я готова была на все, лишь бы остановить… не скажу, что не думала сбежать. Думала. У меня получилось бы уйти, но… он не отзывался на мое слово. Сначала. А после…

…Хозяин вод выплыл огроменною корягой, кривою и скособоченной, растопырившей гнилые коренья. И с той коряги на меня пахнуло гнилью. Зашевелилась она, распрямилася. И встал… нет, не человек, человечьего в нем было на медяшку.

Две руки корявые и длинные, с плеч могутных свисают до самое земли. Пальцы горстью сложены, шевелятся, и меж ними белесое мелькает, будто черви копошатся.

Кожа-кора чешуею.

Голова приплюснута и зубаста, Глазьев в ней — множество, и все-то горят огнем.

— Сказал он, что залог я не сумела сберечь, а потому отныне и я, и все село принадлежим ему… и, стало быть, сотворит он с нами то, что нужным сочтет…

…а следом за хозяином поднимались из мути болотной его жены. Они выходили, как ушли, молоды и красивы… только мертвы.

Глаза пусты.

На губах улыбки.

Жуть.

— Я заступила ему дорогу… кто я такова? Знахарка обыкновенная, которой силу подарили. Которая сама не ведала, что с этою силой делать… и кто он? Вод Хозяин, болот повелитель… ему меня было, что муху… а не сумел… я ведь книжицу эту прочла не раз и не два. Я помнила ее распрекрасно… и одно заклятье… тогда мне оно показалось выходом.

Корчили рожи кикиморы.

Голосили бабы, детей к себе прижимая. Мужики стояли молча, стискивали кто топор, кто вилы, да только разумели — не справятся… и медленно, будто во сне, шли к домам людским мертвые невесты.

Поднялся ветер.

Небо сделалось черным, будто не желало видеть, что сотворит нежить с проклятою деревней. Может, оно и по заслугам, да только…

Ведунья вскинула руки к этому самому небу.

Она была махонькой, и вправду кукольною будто… и сила, которая потекла с пальцев ее, разве хватит оной силы, чтоб со всеми управиться?

Нет.

Она и не думала воевать.

— Я закрыла время… я знала, что с этим заклятьем управлюсь, что…

…сила утекала.