Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 57)

Дурбин вытянул шею, но Ежи поспешил прикрыть крышку.

— Она неплотно сидит, — пояснил он. — Воздуха хватит, а…

Зверя маг подхватил другой рукой, правда, тот вывернулся, вцепился когтями в кафтан и, судя по тому, как поморщился маг, не только в него — когти у кота имелись изрядные — ловко вскарабкался на плечо, где и устроился.

— Интересное существо, — заметил Дурбин, разглядывая и Ежи, и Зверя с любопытством. — И сколько хотите за подобное?

— Нисколько, — Стася вдруг поняла, что этому точно кота не отдаст. — Подарок это.

 

В сущности Никитка Дурбин не был плохим человеком. Еще в годы юные бабка его, к которой он был сослан на воспитание — что поделать, батюшка, пусть и числился человеком чиновьим да при титуле, нанять гувернера не сподобился, ибо доходов поместье семейное да чин особых не приносили — повторял, мол, хороший ты, Никитка, парень, только драть тебя некому.

Небось, когда б драли, хорошести прибавилось бы.

Всякому известно, что розги весьма для детского организма полезны, ума прибавляют, а заодно и уважения к старшим. Сама же бабка, бывши особой низкого происхождения и рода купеческого, внучка жалела, а если и бралась за розгу, то ненадолго. После же переживала, приходила обнимать, гладила по голове да пряники совала.

Пряники те Дурбин хорошо помнил. Квадратные, печатные, с узором по краюшку, всегда-то найсвежайшие. И молочко свое. Маслице.

Он подавил вздох.

…бабки не стало на Весенний перелом. Она-то, всегда здоровьем крепкая, кряжистая, что тот дуб, имела привычку самолично земли объезжать, да не в возочке, как то женщине пристало, но верхами. И главное, дотошна была, въедлива. За что местные селяне зело ее уважали, кланялись в пояс, матушкой именовали. А что она порой ругалась матерно, так живой же человек.

Тем годом он аккурат в Китеж отбыл, вновь же с бабкиного благословения и при её-то содержании, которое там, в деревне, казалось преогромною суммой, оттого не понятно было, с чего это Мыслеслава Дурбина морщится, вздыхает и повторяет:

— Глядишь, и хватит, с божьею-то помощью…

Известие о болезни застало Дурбина в горький момент осознания, что то, что представлялось ему богатством, по сути своей жалкие гроши.

И без подработки выжить не получится. А работать… не то чтобы Никитка вовсе не привык к труду, скорее уж полагал, что способен на большее, чем просто зарядка камней. Но таких способных в городе оказалось множество.

И не студентов первого курса.

Он хотел приехать.

Он бы приехал, если бы понял, что простуда, на которую бабушка жалуется, это вовсе даже не простуда, но воспаление легких, с которым справиться не сумели. Да и как суметь, когда единственный в округе целитель, который еще самого Никитку, и батюшку его пользовал, стар и слабосилен? И по этой вот слабосильности лечит он с большего микстурами да травами.

Нет, в травах нет ничего-то дурного, но…

…бабушка ведь никогда-то не болела, а коли и случалось ей занемочь, то ненадолго. И с немочью она справлялась горячим сбитнем да настойкою своей.

Не помогло.

Следующее письмо пришло уже от батюшки, в котором он сухо и холодно, будто чужого, ставил Никитку в известность, что похороны состоялись третьего дня.

Тогда-то… тогда он не сумел дочитать письмо.

Плакал ли?

Никитка не помнил. Просто вдруг время замедлилось, все сделалось будто бы неправильным, выцветшим, будто бы он, Никитка Дурбин, не живет, а со стороны глядит.

Домой его отпустили.

И съездил он.

И подивился тому, как изменилось, преобразилось до боли знакомое поместье. Строгое, тихое, оно наполнилось незнакомыми вещами и незнакомыми людьми. Матушка сделалась полна и круглотела, ленива, она и двигалась-то неспешно, а когда уж случалось присесть, сидела подолгу, то и дело впадая в этакую полудрему, нарушить которую не способны были визги братьев.

Батюшка же, напротив, стал худ и нервозен.

И попросился в отставку, сменивши чиновничий мундир на партикулярное платье.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказал он, принявши Никитку в бабушкином кабинете, где ныне, помимо шкапов с документами и несгораемого сундука, появились статуи и статуэтки, массивные часы с золоченым циферблатом и конь бронзовый немалого великолепия. — Что семья на тебя рассчитывает.

И кресло новое купил. С высокою спинкой да подлокотниками широченными.

— Матушка была щедра к тебе, но, к сожалению, она не желала понимать, что не можем мы позволить себе этакой щедрости. В конце концов, у тебя сестры имеются, которым придано нужно. И братья.

Сестер и вправду было пятеро. Пухловатые, леноватые, они все, от пятнадцатилетней Агафьи до трехлетней Серафимы казались Никитке этакими подобиями матушки. Его сестры дичились, братья, впрочем, тоже.

— Матушка тебя выделяла, — отец говорил медленно, стараясь казаться важным, однако голос его сбоил. — Полагала, что раз уж свезло родиться одаренным, то это знак благословения Богов.

Узкие губы его скривились.

— Но я должен думать обо всех детях! Мы не можем позволить себе то содержание, что неразумно определила тебе моя бедная матушка…

Тогда Никитка о содержании не думал. Тогда он думал лишь о том, хватило бы его сил невеликих и знаний еще меньших, чтобы бабушку спасти?

Так и не решил.

В Китеж он вернулся. И учиться выучился. Сам. Батюшка, верно, посчитав, что студиозус-маг и сам справится, деньги слать перестал. А вот письма слал регулярно, требуя не забывать о семье.

…помолвка Агафьи, которую удалось сговорить за соседа. Рождение очередной сестрицы, которую нарекли Устиньей, расходы на гимназию для братьев, на обзаведение, на…

Никита вскоре вовсе письма перестал читать.

Когда он сделался циничен? Там ли, в мертвецкой, где устроился подрабатывать, ибо работа была черна и тяжела, а потому желающих на нее не находилось, зато и платили куда как больше, чем за камни? Да и практиковаться можно было.

Он и практиковался.

В голове засела одна-единственная мысль: доказать. При том, что сам Никитка в жизни не сказал бы, что именно и кому он доказывать собрался. Вот просто должен был и все тут.

Он был старателен.

Сметлив.

И силой не обделен. Правда, после выяснилось, что одного этого недостаточно, что в Китеже, таких вот старательных и не обделенных, хватает. Что собственная практика — это вовсе не так просто, как представлялось ему.

Дозволение купи.

Помещение подыщи, ибо неможно целителю, если он белую публику врачевать желает, обретаться где-то средь простого люда. Вид ему придай. И себя блюди, достоинство сохраняя. А там надейся, что удачлив будешь… он старался.

Был мил.

Улыбчив.

Готов явиться в любой день, в любой час. Выслушивать жалобы старух и стенания вдов, которым вовсе не лавандовые капли требовались. Лечить запоры и грыжи, понос левреток и почесуху любимых нянечек… не важно. Лишь бы запомнили, лишь бы вернулись.

Порекомендовали.

Все казалось, что еще год-другой и он, Никитка, получит то, чего достоин. Только… не выходило. Да, ему платили, ибо без платы лечить никак невозможно, однако денег этих хватало, чтобы отдать долги, заплатить подати Государю и гильдии, да на самое насущное.

Он уже почти решился бросить, когда судьба, верно, сжалившись над сиротой — а Никитка давно уж полагал себя сиротой, пусть были живы и родители, и братья с сестрами, и многие дети их — свела его с Козелковичем.

…и теперь вот с ведьмой.

А ведь не хотел браться, пусть и показалось предложение до крайности заманчивым: Козелкович, в отличие от многих иных Никиткиных клиентов, и вправду был весьма состоятелен. И протекцию составить в будущем мог, и рекомендации, им выписанные, многие двери отворили бы. Но… то, что девочке осталось немного, Никитка сразу понял.

И понял, что, пусть оба родителя знают, но все одно не смирятся. Родители никогда-то не смиряются, а стало быть, когда произойдет неизбежное, они начнут искать виновных. И кого таковым сочтут? Именно… и отказался бы, как отказывались многие до него. Но… хозяин комнатушки, в которой Никитка прием вел, решил, что сдает ее больно задешево.

Платье вновь вышло из моды.

А пара старых клиентов вдруг отказались от его, Никитки, услуг, будто бы поздоровели вдруг. На деле просто нашли иного целителя, помоложе, подешевле, готового на все, как готов был некогда Никитка работать за гроши, лишь бы клиентуру набрать.

Жизнь.

Целителей каждым годом выпускается сотня. И эта сотня есть желает.

Так то…