Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 52)
— Помогите! — взмолилась она.
— Чем?
— Чем-нибудь. Пусть он опять меня полюбит. Вы ж ведьма… и можете! Я знаю, что можете! Я обращалась… — поняв, что сболтнула лишнего, Анна Иогановна губу прикусила и поспешно исправилась. — Обращалась, когда Лилечка заболела. Девочка моя…
Из широкого рукава появился платочек, который боярыня прижала к глазу, но аккуратно, стараясь не нарушить тонкий слой пудры.
— Он совсем неуправляемый стал! Мы в Китеже жили… хорошо жили, получше некоторых. А он вдруг сюда сорвался. Это все матушка его, голову заморочила, даром, что покойная, а с того свету управляет, — теперь боярыня жаловалась вполне себе искренне. — И зачем, спрашивается, ехали? Ведьмы где? В Китеже. И маги в Китеже… и жизнь-то вся там! А тут что? Болото одно, в котором я задыхаюсь… отправьте его обратно! Скажите, что там Лилечка поправится… а я уж в долгу не останусь!
Стася осторожно высвободила руку.
— Я… не уверена.
Глаза боярыни мигом высохли, а платочек исчез.
— Вы попробуйте, — сказала она совершенно иным, спокойным тоном. — Вас он послушает…
И поднялась, хлопнула в ладоши.
— Ганька! — громкий и вовсе уже нежалостливый голосок окликнул неведомую Ганьку. — Что там с обедом?
— Так… велено звать, — донеслось из-за двери.
— Видите, до чего хорошо сложилось! — боярыня подошла к зеркалу и поправила изукрашенную жемчугами шапочку. Повернулась одним боком. Другим. — Вот за обедом ему и скажете…
В новом наряде своем ведьма выглядела совершенно не по-ведьмински. Ежи моргнул. И смутился. И кажется, покраснел, потому как собственное его платье претерпело ущерб немалый, и пусть кафтан вычистили, сколь это было возможно, но краше он не стал.
— Хороша, — шепнул Анатоль, не сводя с ведьмы взгляда. — А я тебе говорил!
Уточнять, что именно он говорил, Анатоль не стал, но приложился к ручке боярыни, которая скромно потупилась и зарделась даже.
— Счастлив быть представлен! — Дурбин ножкой шаркнул и поклонился на англицкий манер. И тоже к ручке потянулся, правда, не боярыни, вот только ведьма, смеривши Дурбина взглядом, благоразумно ручки за спину убрала. И сказала:
— Я тоже. Счастлива.
Барон тихонько засмеялся. Он, переодевшись в темно-синий зипун, выглядывавший из-под роскошного, отделанного золотом и соболями, кафтана, выглядел совершенно счастливым. И Ежи догадывался о причинах того счастья.
А вот Лилечку не привели.
Рассаживались по чинам, и Ежи с неудовольствием отметил, что треклятый Дурбин нагло устроился по левую руку ведьмы. Место справа заняла Анна Иогановна, которая и хлопнула в ладоши, велевши подавать.
— А вы откудова будете? — Дурбин явно намеревался пользоваться случаем, и до ручки-таки дотянулся, поцеловал, глянул со значением, отчего у Ежи появилось стойкое желание разбить этому хлыщу нос.
Желание он сдержал, хотя и не без труда.
— Издалека, — ручку ведьма отобрала и вытерла о скатерть.
Тихонечко.
Правда, незамеченным сие не осталось, вон как Дурбин помрачнел. Анатоль же усмехнулся только и Ежи подмигнул, мол, не теряйся.
Он и не собирался.
…а может, и ему парика прикупить? Чтоб как у Дурбина? Длинною волною и буклями, а сзади хвост с бархатной лентой. Если подумать, то парик — очень даже удобно. А что, свои мыть не надо, расчесывать тоже, можно вовсе наголо обриться, правда, отчего-то целитель не брился, но…
— И что же привело особу столь очаровательную в наши края…
Баронесса Анна Иогановна едва заметно нахмурилась, а Ежи под столом почесал ладонь.
— Обстоятельства.
— Чудесно! Я несказанно счастлив, что обстоятельства…
— На от, — Анатоль ткнул локтем в бок. — Пирожка скушай, с дичиной. Что? Вкусный…
— Вы лучше скажите, как Лилечка, — перебил излияния Дурбина барон. — Она спит.
— Девочка просто переутомилась, — отмахнулся Дурбин. — Откушайте ушицы, повар у Анны Иогановны знатный. Конечно, до тех, которые в Китеже, ему далеко. Вы бывали в Китеже?
— Нет.
Ведьма отвечала односложно и была мрачна, и мрачное это выражение вовсе не вязалось с ее нарядом. Она то и дело трогала то воротник, то запястья, то принималась поправлять рукава роскошного зеленого летника[4], то тянулась к низкам жемчуга.
— Чудесный город, просто чудесный… не хочу обижать господина барона, его имение тоже великолепно, да и Канопень немалый городишко, но до Китежа ему далеко! Я хотел бы показать его вам.
— Кого?
— Китеж.
— Спасибо, мне и здесь неплохо, — ведьма понюхала уху.
— Стерляжья, — поспешил заверить Дурбин. — Двойного вару.
Ведьма кивнула.
— И стало быть, вы живете в Канопене? — Дурбин никак не желал уняться. Столь любопытственно ему было, что это любопытство заставляло его ерзать и подпрыгивать.
— Рядом.
— И… с кем?
— Одна, — ведьма глянула исподлобья, и видят Боги, Ежи внял бы предупреждению.
— Одна?! Как одна?! — всплеснул руками Дурбин. — Это вовсе невозможно!
— Почему?
Уху она ела аккуратно, без спешки, и расстегаем закусывала, и на Дурбина не глядела, что не могло не радовать.
— Потому что не принято! Где это видано, чтобы слабая женщина и одна жила!
— Еще котики, — сочла нужным уточнить ведьма.
— Котики?
— Сорок штук.
Дурбин замолчал, явно не зная, о ком речь, но на всякий случай кивнул.
— То есть, если с котиками, то можно? — уточнила ведьма, крепко сжимая ложку.
— С котиками? Если с котиками… то… наверное, да…
[1] Нижняя рубаха простого кроя, но как правило щедро украшенная вышивкой.
[2] Пряди из жемчуга или иных камней, которые крепились к венчику и спускались на лоб.
[3] Стоячий распластанный на плечах воротник. Его надевали на верхнее платье, щедро украшали шитьем, золотом, драгоценными камнями.
[4] Старинная верхняя женская одежда. Длинная, сильно расширяющаяся книзу. Застёгивалась до горла. Внизу вшивались боковые клинья. Имела очень широкие и очень длинные колоколообразные рукава, срезанные углом. Рукава назывались накапками..