Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 35)
— Волнуется.
Пара ступеней.
И порог.
Неприятное ощущение, будто вновь на его, Ежи, смотрят. В огромном холле пусто и сумрачно. И от сумрака этого разглядеть дом не выходит, разве что понять, до чего же он огромен.
Высокие потолки.
Лестница, что разбегается на два крыла.
Балюстрада скорее угадывается, нежели видна. Также угадывается и рисунок, выложенный на полу.
…волк ощерился, будто предупреждая, что не стоит сюда заглядывать тем, кто задумал недоброе. И сам дом, взбудораженный появлением людей, тоже недоволен.
Он живой.
Не разумный, нет, но определенно живой. И подчиняясь желаниям ведьмы, дом пробуждается, зажигая один камень за другим.
— Боги пресветлые, — раздраженный голос заставляет Ежи обернуться, и руки сами собой складываются оборонным знаком. — И кого ты из лесу притащила?
— Это маг… верховный, — ведьма выглядела виноватой.
А призрак…
…не призрак. И только человек, далекий от магической науки, мог совершить подобную ошибку: взять и перепутать призрака и воплощенную душу.
— Это… Евдоким…
— Евдоким Афанасьевич, — соизволил представиться тот, кто добровольно отказался от посмертия. — Князь Волков.
— А это… Ежи… тоже князь.
— Курбинский, — добавил Ежи, подозревая, что фамилия его на Волкова впечатления не произведет. Так и вышло, тот лишь фыркнул презрительно.
Наверное, будь Ежи по моложе, обиделся бы.
В университете обижался, когда кто-то из тех, кто и вправду князья, позволял себе подобное.
— И верховный маг… — ведьма почесала своего зверя за ухом.
— Верховный маг? Этот… мальчишка? — Евдоким Афанасьевич изволил воплотиться за спиной Ежи, и от резкого изменения векторов силы потянуло холодом. — Канопень, конечно, никогда-то большим городом не был, но чтобы так… до чего докатился мир!
— А это… Лиля, правильно?
Лилечка кивнула.
— Она потерялась. А потом вот нашлась…
Вновь повеяло холодом.
И подумалось вдруг, что с призраком Ежи справился бы, случалось встречаться, а вот воплощенная душа — дело другое, и сил его малых не хватит даже на то, чтобы запереть эту самую душу в камне-ловушке.
Если б вдруг оказался этот камень, совершенно случайно, да в кармане.
Но карманы были пусты, а дом… древние дома имеют свой характер, так поговаривали, и не каждого принять готовы, и оттого столица строилась да перестраивалась, особенно Белый город, который давно уже перестал белым быть.
— Ну не выгонять же их посреди ночи, — привела ведьма аргумент, самой ей показавшийся веским. И по тому, как тяжко вздохнула душа — знать бы, кем был при жизни этот самый Евдоким Афанасьевич — Ежи понял, что выгонять их не станут.
До утра.
— Гостевые покои там, — ответили им, махнув куда-то в сумрачные глубины дома.
— Благодарю, — Ежи отвесил поклон, которому наверняка не хватало изящества.
— Не стоит, маг… боги пресветлые… это — и верховный маг…
Душа захохотала, и голос ее, отраженный стенами, ударил. К щекам прилила кровь, стало вдруг неимоверно стыдно, хотя ничего-то стыдного Ежи не делал.
И вообще…
— Батюшка волнуется, — тихо-тихо произнесла девочка, глядя на душу снизу вверх и столь жалобно, что и та смутилась. Во всяком случае, смех оборвался.
И вправду, надо бы вестника послать, если не князю — все ж Ежи не столь близко знаком, чтобы ставить собственную метку, — то хотя бы Анатолю.
Мысленно обругав себя за бестолковость, он попытался сотворить этого самого вестника, только… знакомое заклятье создалось.
И рассыпалось золотистой пылью.
Дом и вправду был стар. А еще придирчив к гостям. И не собирался дозволять им… всякое тут.
Ежи попытался еще раз, лишь для того, чтобы убедиться, что дело вовсе не в его неумении, но именно в самом этом месте. Не вышло.
— Почтовая коробка у него есть? — поинтересовался Евдоким Афанасьевич, который и не думал исчезать, но на Ежи поглядывал с интересом.
Девочка кивнула.
А вот Ежи подумал, что вовсе не выглядит она столь уж изможденной. Нет, бледна и худа, почти полупрозрачна, что нормально для детей с ее болезнью, но при том всем в обморок не падает, да и стоит, головою крутит, озираясь с обыкновенным детским любопытством.
…Аннушке вот ничего-то интересно не было. В последний год она и вставала-то редко, предпочитая проводить время на лавке, под тяжелым овчинным тулупом, из-под которого выглядывали лишь побледневшие рыжие прядки.
— В таком случае, полагаю, господин маг не откажет нам в любезности…
— Буду бесконечно счастлив помочь, — Ежи вновь поклонился.
— Прошу следовать…
Следовать за духом не хотелось категорически, но ведьма кивнула и сказала:
— А я пока найду, чем вас покормить, — причем произнесено это было… каким-то престранным тоном, будто она точно знала, что еда есть, но сомневалась, стоит ли ею делиться.
А Ежи вспомнились сказки, те самые, детские, в которых доверчивый путник брал из рук ведьмы пирожок и…
Это сказки!
Просто сказки!
В конце концов, превращение человека в лягушку — ненаучно! В осла тоже. И… и он заставил себя ответить:
— Благодарю…
Душа двигалась чуть быстрее, чем следовало бы, вынуждая Ежи поторапливаться. Приходилось почти бежать, и бег этот не оставлял времени осмотреться, хотя, что уж греха таить, осмотрелся бы Ежи с превеликим удовольствием.
Когда еще выпадет оказаться в подобном-то месте.
Но…
Коридор.
Зала, показавшаяся огромной и гулкой. Какие-то картины в тяжелых рамах. Рамы тускло поблескивают в отсветах солнечных камней, но изображение будто пылью покрыто. Или пологом? Снова коридор.
Лестница с высокими ступеньками. Вьется, кружит и кажется бесконечною, хотя это-то совершенно невозможно. И Ежи приходится перескакивать через ступеньки. Сердце стучит, в груди клокочет, и кажется, Евдоким Афанасьевич точно знает, каково людям на этой вот лестнице, иначе бы не улыбался этак, преехидненько.
— Все ли хорошо, господин маг? — поинтересовался он, повиснув в пустоте.
— Все… просто замечательно.