Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 104)
Не волос — червь.
Холодный, живой, неудобный. Ворочается, так и норовит вырваться, и Стасе бы отпустить, потому как прикасаться к этому вот противно до крайности, но она тянет.
— Потихоньку, полегоньку…
— …за землею, за водою, по-за темною травою…
Этот шепоток окружал Стасю, заполняя все-то пространство, вытесняя прочие звуки. И пусть губы ведьмы — а теперь Стася не сомневалась, что вот эта женщина с сухим строгим лицом самая настоящая ведьма — почти не шевелились, но голос её Стася слышала.
Не только она.
Дурбин раскрыл рот и закричал. Правда, этот крик существовал где-то вовне…
— …девица идет безглаза, безмолвна… волос долог, путь короток…
Волос тянулся.
И тянулся.
И… кажется, конца этому не было, а Стася устала. Она ничего-то, почитай, не сделала, а все одно…
— Лей…
И снова льется вода на грудь, заставляя волос-червя дрожать, ворочаться, выползать из ставшего столь неудобным убежища.
В какой-то момент этот волос, натянутый — еще немного и порвется — вдруг ослаб. А после скрутился клубком черноты.
— Сюда кидай! — Стасе сунули таз с остатками варева. — Давай, девонька… уже почти.
Руки разжались.
И клубок плюхнулся в зеленую воду. Кажется, зашипел. Или показалось? Господи… она окончательно сошла с ума. Или стала ведьмою?
— Вот и умничка, — волос коснулась теплая рука, от которой веяло силой и такой знакомой, так Стасю бабушка гладила, по вечерам, когда волосы распустила, разобрала, расчесала деревянным гребешком. И одевши в ночную рубашку — а взрослая Стася терпеть не могла ночных рубашек — отправляла в кровать.
Укрывала теплым пуховым одеялом.
И рассказывала…
— …по-над водою, по-над землею ветер гуляет… — слова сами всплыли в памяти, и Стася произнесла их онемевшими губами. А потом облизала губы. — Ветер зло носит, прочь уносит, через море, через край… на остров ледяной…
Дурбин больше не хрипел.
И не кричал.
Лежал, распахнув глаза, уставившись в потолок, и Стася не могла отделаться от ощущения, что взгляд у него неживой. Что она своим лечением не помогла, а вовсе даже наоборот.
— …стоит скала о семи столпах, о семи вратах, о семи цепях… — заговор подхватила старшая ведьма, разжимая руки, и за нею вторая.
Тоненько всхлипнула та, что держала Дурбина за руку.
И голос её звонкий окончательно заставил Стасю поверить, что все-то происходит на самом деле:
— …стоит гроб ледяной да в пещере слюдяной…
Почти сказка.
Только… какая-то неправильная.
Стася всхлипнула и стиснула кулачки, надеясь, что все-таки не расплачется. Что… она перевела взгляд на таз, в котором расплывалось черное пятно и отстраненно подумала, что воду на землю лить нельзя, а в колодец и подавно. Что надобно к болоту сходить…
…или в огонь кинуть?
Волосяной ком еще шевелился, но вяло.
— Огонь, — Стася услышала себя словно со стороны. И поднялась, правда, колени дрожали, и руки тоже дрожали и… Баська помогла.
Не побоялась.
Подхватила, потянула, на ноги помогая встать. А потом, глянувши на Дурбина, громко, заглушая ведьмино бормотание, сказала:
— Надобно в кровать отнесть. А то еще спину застудит. Папенька мой одного разу так от и застудил, поспал на камнях, теперь от мается…
В руки Стасе сунули очередной резной ковшик, до краев наполненный пахучим варевом, которое оказалось горячим и сладким, и вкусным до того, что Стася остановилась, лишь ковшик осушив.
— От так, — Маланька его забрала и на подруженьку глянула победно. — Маменька моя, когда притомится, завсегда малиновый лист велит запарить, если с вишневыми ветками да мятою.
— Еще чабреца неплохо бы…
Стася закрыла глаза.
И открыла.
Рот тоже открыла, хотела что-то сказать, но так и не нашла подходящих слов. Наверное, все и так понятно было. Баська же, глянув на того самого огромного мужика, который стоял за спиною пухлой женщины, велела:
— Бери его и неси. Я покажу куды… и помыть надо бы, а то измазался весь, глядеть страх… правда, не понять, чего он такой?
— Это пудра, — ответила ей молоденькая девушка, тоже поднимаясь.
И руку Дурбина отпустила.
И покраснела густо-густо.
— А еще румяна…
— На мужике? — глаза у Баськи округлились от этакого дива. Она даже не удержалась, подошла, наклонилась и потерла щеку Дурбина, который, к счастью, все-таки то ли уснул, то ли сознания потерял. — Ишь ты… какой…
— Одно время в столице было модно…
— Морды малевать?
— Создавать образ, — девушка попыталась разгладить мятое платье, но поняв, что вряд ли выйдет, тихонько вздохнула. — Аглая…
— Баська, — представилась Баська и в Маланьку пальцем ткнувши, добавила. — А это Маланья Матвеевна, моя подруженька сердешная…
— Стася… то есть Анастасия, — Стася-таки сумела разлепить губы. И слово произнести. И вздохнула с немалым облегчением: стало быть, немота прошла. — И… кто вы? Что вообще тут происходит?
Кажется, прозвучало донельзя жалко.
Глава 43 В которой зло празднует победу
Глава 43 В которой зло празднует победу
…даже если ты все сделал правильно, это еще не значит, что у тебя все будет хорошо.
наблюдение, сделанное неким Зигмундом Небожским, потомственным мастером гробовых дел.
Девочка была жива.
Ежи ведь до последнего сомневался. Сперва в том, что дойдет, ибо сотворенная водяницами тропа была тонкою, полупрозрачною, будто невод из волос девичьх на воды накинули. А Ежи, стало быть, надобно было по неводу этому пройти и не оглядываться.
Он наверняка не знал, но во всех сказках, где случалось с нежитью дело иметь, оглядываться нельзя было. Ежи и не оглядывался. И старался не думать о том, что невод может расползтись, и тогда он с головой ухнет в черную холодную воду.