Екатерина Лесина – Понаехали! (страница 166)
Кровь и правда была, Солнцедара тоже чуяла её, но где-то там, далеко-далеко… где творилась мертвая волшба.
- …наступят года дурные. И земля сделается бесплодной. Воды станут черны, и всякий, кто изопьет их, погибнет в страшных мучениях. Чума и глад пройдут по землям Беловодья…
И голос у человека был такой же… вороний.
И сам-то он.
Подумалось и решилось. Солнцедара пожелала, чтобы человек стал птицей, вороны-то умные, глядишь, и перестанет глупости говорить. Пожелала и… человек взмахнул руками, которые на глазах прочих превратились в крыла. С хриплым карканьем поднялась огромная птица, закружила над толпой.
- Ведьмы! – охнул кто-то. – Ведьмы треклятые… сейчас всех от…
И всколыхнулись факелы, а люди… люди подняли оружие.
И…
Надо что-то…
…как-то…
Солнцедара закусила губу и огляделась. Во дворе школы, на площади, где случалось всякое, даже вечера открытые устраивали, с музыцированием и чтением стихов, кружились ведьмы. И те, взрослые, что оставались при школе, но этих немного было, как и силы в них, и совсем-совсем юные, только в школу принятые. И такие, как она…
Надо…
…закрыть путь.
Мысль обрадовала. Если люди сюда не сумеют прийти, то рано или поздно, но устанут ходить. А может, даже образумятся.
- И лес, - тихо прошелестела Брусника, которая и прежде почти не разговаривала. А платье для бала она выбрала красное, слишком уж яркое для юной девицы, но ведьмам можно. – Лес тоже надо.
И Солнцедара согласилась.
Надо.
Пусть будет лес. Огромный. Старый, такой, какой был рядом с их домом, только почему-то никто, кроме Солнцедары, его не видел. И матушка еще тогда шепталась, что неспроста… пускай. Матушку Солнцедара почти и не помнит, а вот лес – распрекрасно.
Темный полог старой листвы, что одеяло, сквозь которое пробиваются травяные нити. Корни. Коряги. Теплота стволов, которая чуется через драные кольчуги коры. Ветви, что смыкаются крышей, но не плотною, она вся в прорехах, и сквозь них видать небо.
Старый лес.
Ведьмин лес.
И он, этот лес, укроет, защитит, не пустит дурного. Брусника разукрасила ковер тонкими ниточками клюквы, правда, ягода на ней белесая, летняя. А от Знички появились хрупкие колокольчики темноцвета. Про него Солнцедара только читала.
Но лес…
Лес был. У каждой свой и теперь вот общий, огромный… и ведьма-наставница, опустившись на корень, вдруг заплакала. Была бы причина для слез. Это ведь хорошо, что лес есть.
Это…
Правильно.
А вот платье… платье точно зеленое, но безо всяких турнюров. Куда с ними ведьме-то? И еще кружево… ни одно кружево не сравнится с тонкою белоснежною паутиной, которая еще и звенит.
- Это… - Властимира не плакала, но стояла, взявшись за свое лицо, чуть раскачиваясь и всхлипывая тонко-тонко. – Это неправда… неправда это…
…а вот те, с огнями, они до леса добрались. И даже попытались его сжечь, когда поняли, что дороги к ведьминой школе нет. Только лес не загорелся. Глупый он, что ли? Вот то-то же.
А зов…
Теперь Солнцедара слышала его ясно и потому, хлопнув в ладоши, велела:
- Все в круг! Надо помогать…
И девочки, отпустившие было друг друга, послушно в круг встали.
…тропа вывела Антошку не к дому, как он надеялся, а куда-то – не пойми куда. Навроде и зала огроменная, и вот, тепериче еще лес в этой зале. А где такое видано, чтоб посеред залы лес?
Правда, удивиться он не успел, ибо коты заурчали, и кто-то воскликнул:
- Антошка!
- Ага, - он моргнул и присел осторожненько, на корешок, который аккурат под задницу подпихнулся, не иначе, как колдовством зловредным. Или не очень? Главное, что сидеть на нем оказалось еще удобней, чем на лавке. – Здасьте, госпожа ведьма.
Антошка и поклонился бы, когда б не боялся, что с корня сверзнется. Ноги-то, вона, вовсе не держали. И в ушах звенело, будто в голове завелась комариная стая.
Но оно, может, так и надобно? Как знать, каково это, когда человек воскресает.
- Я от… пришел.
- Вижу, - ведьма тоже гляделась… ведьмою. Платье грязное да мятое, волос растрепанный, короткий, прикрыла бы хоть, а то срам глянуть. И только глаза темные блестят, что бусины. – Что… с тобою.
- Убить хотели, - пожаловался Антошка. – Но я вот взял и не помер. Котики не дали.
Котики вились под ногами, а Пушок уже и на коленях пристроился, ленивый он. Ленивей прочих. Антошка его бережно погладил, но Пушок урчать не стал, лишь ухом дернул, мол, не время сейчас.
- А того, который со мною, совсем даже… я думал, что помру, они от отмурчали. И дорогу открыли. Сюда.
Ведьма кивнула.
- Стало быть, так и надо, - сказала она. А потом уж Антошка другую бабу увидел. Хорошую. Как матушка, когда она не серчает.
Лицом кругла.
Бела.
Румяна.
Бровь соболина, уста сахарные. И одета богато. А на голове венчик. Он так венчиком залюбовался, что разом позабыл, где находится. А после уж и понял, кого пред собою видит. Вскочил, чтоб поклониться, но царица рученькою взмахнула и велела:
- Сиди.
Антошка же чего? Он послушный. Велено сидеть? Он посидит.
- Матушка! – тотчас возопил кто-то со страшной силой, отчего котики подскочили, кроме Пушка. Тот-то и ухом не повел, он к воплям привычный зело. – Матушка, что тут…
- Я ничего… вот убить хотели, - сказала царица ласково. – Да не вышло. А вы…
- У нас бояре зачарованные, - сказал царевич, которого Антошка не то, чтобы признал, но коль царицу матушкою кличет, то, стало быть, царевич и есть. Как иначе-то?
Правда, после увидел, что царевичей цельных двое и немного забеспокоился.
Нет, не за царевичей.
За себя.
Оно ж, где царевич, там и царевна. Еще увидит Антошку, влюбится… бабы они ж дурноватые большею частью, им только дай влюбиться в кого распрекрасного. А у Антошки голова звенит, но со стороны этого, небось, не слышно. Но глядится он серьезно.
Разве что порты грязноваты.
И кафтан запылился, а с рукава вовсе драный. Но зато у него котики есть… точно влюбится.
- И кто их зачаровал? – поинтересовалась ведьма, в окошко глядючи. Там-то за окошком небо искрилось, переливалось светом.
- Вот тоже знать хотелось бы.
- А…