Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 93)
– Человека не стало.
Детей не было.
Она об этом не думала раньше. А сейчас вдруг стало больно. Могли бы быть… сын, похожий на… или вот дочка. Дочке он бы обрадовался даже больше, но… не было.
Не было?
Что-то нехорошо кольнуло душу.
Не было ли? Или… если не было, то почему ей так неспокойно? Неправильно? Так… тянет вдруг бежать? Искать? Кого и где? И она даже знает где, будто шепчет кто-то на ухо. От менталиста и после смерти не избавиться. Зато если так, если все действительно так, значит, Хелене есть, ради чего жить?
Только… осторожно.
Очень-очень осторожно, потому как Лизавета пусть и помогла, но доверять ей не след. Остальным тем паче. Нельзя, чтобы они заподозрили…
– И что вы предлагаете? – Хелена позволила листу упасть на дорожку. – Мне уехать? Куда?
– Не уверена, что это поможет. – Лизавета листья собирала в красно-желтый букет. – А предлагаю… дать клятву. Людей, которые знают, что произошло, мало. О вас и того меньше.
Клятву? Отчего бы и нет.
И уехать… она попробует. На воды.
Больным крайне полезно отдыхать на водах. А она аккурат нездорова. И мысль эта показалась вдруг донельзя удачной. Хелена живо вообразила себе морской берег, пусть осенний и стылый, но тем лучше. Отдыхающие разъедутся, курортный город утратит летний лоск, зато появится настоящее его лицо.
А море…
Море вздохнет с облегчением, избавившись от купальных кабинок и прехорошеньких, кукольных будто, лодчонок. Оно будет играть водорослями, выплевывать на берег тяжелые камни, среди которых нет-нет да и сыщется кусок янтаря.
Картина показалась до того привлекательной, что Хелена едва сдержала желание немедля вернуться в дом. Она сегодня же прикажет паковать чемоданы и…
Тот городок аккурат близ моря расположен.
– Вы будете молчать. Я… тоже стану молчать. – Лизавета теперь смотрела без усмешки, и под взглядом ее делалось неловко. – Вам выправят документы на другое имя… скажем, вдовы.
Вдовы? Почему бы и нет.
На стылом морском берегу вдовам самое место. И быть может, Хелена до того проникнется тишиною зимнего – а на зиму она тоже останется – моря, что прикупит небольшой дом.
Вдова.
Смешно. И грустно.
А главное же, слово на редкость подходящее.
Вдова.
Она повторила его про себя снова. И еще раз. И, убедившись, что при повторении слово не утратило и толики своей неприметной прелести, согласилась. Вдова – это хорошо и порой весьма и весьма удобно.
Эпилог
От рыжих волос пахло типографскою краской, пятнышко которой осталось на щеке, и Димитрий не удержался, дотянулся, стер.
– И все равно, – Лизавета упрямо мотнула головой. – Я не понимаю, что тебе не нравится? Вы хотите популярности, но притом совершенно не хотите открываться людям. Придумать сказку? Это, конечно, можно, только у тебя эту сказку целый департамент думает. Не подскажешь, получается?
Димитрий развел руками.
Когда она злилась, то становилась будто бы выше ростом.
– Так ведь… вчера отчитались, что материалы поданы.
– Поданы, – неожиданно спокойно согласилась Лизавета. – Материалы… ты их читал?
– Нет.
– А мне пришлось.
Она крутанула колечко на пальце, как делала всегда, нервничая. И стало быть, зря Димитрий поверил Войтеховскому с его уверениями, будто бы все сделано в лучшем виде.
– И как? – осторожно поинтересовался Навойский, на всякий случай отступая к двери.
Норов у невесты был… неспокойный.
– Как? – Лизавета нахмурилась. – И вправду хочешь знать как? А вот так… его императорское величество бдит.
– В смысле?
– Про смысл у своих спрашивай. Я тебе цитаты даю. Бдит о народном благе денно и нощно. Особенно, полагаю, нощно. Ночами оно вообще как-то бдеть сподручней. Особенно о народном благе…
– Лизанька!
– А еще его императорское величество челом высок.
– Гм…
– Голос его грозен и вызывает в душе человеческой верноподданическое трепетание…
Димитрий закрыл глаза.
Да. Определенно. Этот опус следовало прочесть до того, как он ушел к Лизавете.
– А у наследника многообещающий взор, пронзающий душу до самой печени. И я тебе клянусь, что так оно и было написано, мол, до самой печени. Там еще есть длань, которая простирается над миром. И прекраснодушное очарование императрицы. Они у тебя вообще в школе учились? Это же… я понимаю, что вам нужно представить императора народу, что хотелось сделать это как-то… более-менее патриотично, но не до такой же степени! А это еще… как там было… что-то про приступ горячей народной любви. Это у лихорадки приступы бывают. И у холеры… в общем, уточни у Одовецкой.
Она махнула рукой и опустилась на скамью.
– Как хочешь, но это я в печать не пущу… это бред! И если ваши газеты его печатают смиренно, то не значит, что и я буду!
– Не будь.
– И не хочу… у меня, между прочим, репутация только складывается… два нумера всего вышло…
И каждый дался немалой кровью.
А уж цензура и вовсе едва ль не открыто обвиняла Навойского в преступном попустительстве, но…
К газете приглядывались. Читали.
И сколь Димитрий знал, второй выпуск пришлось допечатывать.
– Ты попросил освободить полосу. Я выкинула материал, а взамен… – она махнула рукой.
– Извини.
– Не извиню.
– Извинишь, или я тетушке нажалуюсь.
– Это нечестно!
– Зато действенно… – Димитрий взял невесту за руку. Пальчики дрогнули. – Может, сама возьмешься? Помнится, со Стрежницким у тебя весьма душевно вышло… неизвестные герои Смуты…
Лизавета фыркнула и порозовела. Правда, сказала весьма смущенно:
– Он на меня до сих пор волком глядит, хотя я и фамилии не упоминала…
Будто кому-то она надобна.
– За погляд денег не берут, а что до фамилии, то… мои остолопы хотели как лучше, но, похоже, слегка перестарались… И все-таки писать придется. Сама понимаешь.