Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 72)
Тихо. В уголочке.
Аглая не хочет умирать. Она уже почти поняла. Почти догадалась.
– И я безумно рад, что ты в отличие от многих понимаешь, насколько важна моя работа…
– Понимаю, – в мамином голосе чудится что-то такое. Неправильное.
– Я возьму лишь немного крови… мне надо проверить одну теорию. И если я прав… если мы правы, мы совершим невозможное! – отец горячится. – Представь себе мир, где искоренены болезни, все, кроме разве что простуд… а серьезные… чума и холера, красная сыпь. Кровяные лихорадки или даже шаврево безумие. Представь себе многих детей, которые не погибли лишь потому, что у родителей их нет денег заплатить целителю. А целители как таковые станут не то чтобы не нужны вовсе, но смогут сосредоточиться на делах иных. Мы близки к прорыву. Мы…
Кровь он взял.
А потом взял снова. И потом еще… он уже приходил один, без мамы. И однажды даже забрал Аглаю в свой подвал. Показал ей белых мышек и еще смешных поросяток, которых разрешил покормить. А взамен всего-то и нужно было, что посидеть на большом стуле и дать уколоть ручку.
Аглая большая. Она не боится уколов.
Вот только мама рассердилась. Не в тот раз, в другой, когда пришла… нет, Аглая не рассказывала ей. Она просто сидела и думала про поросят, что даст им яблоки и, пока они есть будут, почешет спинку. Поросята очень любят, когда им чешут спинку.
А потом пришла мама. И стала кричать на отца…
Огонь. И дым.
Бумаги, которые летают, летают, превращаясь в пепел. Отец, уставившийся в потолок. Его ноги вытянулись непреодолимою преградой. И у Аглаи кружится голова. А еще у нее совсем нет сил. Она сидит тихо-тихо, хотя знает, что так нельзя.
Что надо выбираться во двор. Звать на помощь.
Или вылезать в окно… ей нянюшка говорила, что дети, которые при пожарах прячутся, сгорают. Разве она хочет сгореть? Но сил совсем нет. И еще очень страшно. Поэтому Аглая просто плачет и дергает маму за руку. Но та лежит. И тоже смотрит в потолок. Но под ней крови нет.
Это потому, что целители умеют убивать бескровно.
Что ж, теперь она знает, что случилось.
Почти все.
И, взглянув очередному призраку в глаза, Аглая сказала:
– Простите меня… пожалуйста.
Стало холодно.
А потом огонь вспыхнул вдруг ярко-ярко, жарко-жарко. И раздраженный женский голос произнес:
– И куда это ты сбежать вздумала? У нас тут, между прочим, конкурс… идет. И переворот тоже. Государственный.
Пламя было ласковым. Всеобъемлющим.
И совершенно не страшным. Его хватит, чтобы напоить голодные души, а еще выслушать каждую. Забрать их боль. Кто сказал, что душам не нужно исцеление? А там… лица коснулось что-то мягкое, пуховое, и свяга сказала:
– Дальше я. Теперь они уйдут… почти все.
– А те, кто не захочет?
– На них моих сил хватит, – она вновь была нечеловеком, пожалуй, более нечеловеком, чем когда бы то ни было. – На этих… другим… он сам заплатит цену.
И тут дворец содрогнулся. Аглая же подумала, что, верно, многое пропустила, но… в конце концов, она и вправду бесполезна в бою. А уж после… поможет.
Кому-нибудь всенепременно поможет.
– Знаешь, – произнесла Таровицкая, разжимая кольцо рук, – я всегда знала, что целители слегка безумны, а теперь окончательно в этом убедилась.
– Спасибо.
Что еще было сказать?
Глава 31
Лешек знал, что просто не будет.
И когда откуда-то из-под земли поднялся купол заклятья, какого-то на редкость пакостного, сдирающего кожу, он закрыл глаза.
Начинается.
Лешек чувствовал холод.
И тот был неприятен змеиной сути его. А вот и дрогнули незримые врата, что разделяют миры, и сила, такая знакомая горячая сила оказалась заперта.
Вздохнула тихонько Анна Павловна, лица касаясь.
А человек, согнувшийся в поклоне, говоривший что-то совершенно неважное, но выспренное, вдруг разогнулся, кидая в лицо ей горсть колючих снежинок.
– Умри, нелюдь! – завизжал он, перекрывая настороженный гул толпы.
Вспыхнула у дверей завеса ледяного пламени, а человек, вытащивши из рукава склянку, кинул ее на пол и замер, зажмурившись, ожидая чего-то этакого, но…
Склянка раскололась, и содержимое ее – густое, что переваренное варенье, – растеклось по алой ковровой дорожке. Красное на красном плохо видать.
– Простите, – Анна Павловна смахнула снежинку, для человека безвредную, а вот будь на месте ее маменька… стало быть, не прослышали. – Что вы сказали?
Она поднялась, и горностаевая мантия потекла, повинуясь движению той, кого полагали императрицей.
– Мне почудилось, дорогой, – голос ее звучал невозмутимо, – или меня собирались убить?
– Полагаю, что не почудилось…
Человек, явно ожидавший иного, лишь рот раскрывал. Савойский, стало быть, из мелких поместных, приближенных ко двору за особые заслуги. Причем Лешек сколько ни силился, не мог припомнить, что это за заслуги такие.
Стало быть, пустое.
– По-моему, это возмутительно, – Анна Павловна раздавила последнюю снежинку. – И ковер испортил… между прочим, казенный…
– Ты… ты… – Савойский сунул руку за пояс, выхватывая махонький револьверчик. – Сдохни!
Выстрелить он выстрелил, а Лешек оглянулся на охрану, которая стояла, будто бы ничего такого-этакого и не случилось.
Полыхнуло пламя.
И Савойский упал, покатился, схватившись за обгоревшую руку. Впрочем, Лешек подозревал, что досталось не только ей.
– Благодарю, – сказала Анна Павловна Дубыне Таровицкому.
А вот охрана…
Лешек подошел, помахал перед глазами казаков. Ничего… и глаза эти что стеклянные, и разума в них ни капли. Да и сами люди будто истуканы.
Жизни и той не чуется.
Как же получилось… или… девиц в коридор Лешеков не просто так подкидывали, но проверяли, сработает ли наговор, сумеют ли обнаружить этакий вот поводок скрытый.
Не сумели.
И пусть тех казаков от дела отстранили, но нынешние ничем-то не лучше…
– Правильно мыслишь, братец, – сказали Лешеку. И голос этот доносился будто издали, хотя Лешек не мог отделаться от ощущения, что человек говоривший за спиной стоит. – Знаешь, родовая магия, она на многое способна. К примеру, казаки вот клятву давали служить императору и семье его. Клятву на крови, между прочим… а где одна кровь, там и другая. И слово было дано, а стало быть, при умении и взять его несложно. У меня вот умение имелось. Батюшка-то твой где?
– Здесь.
Мир расслаивался.
Вот один, где схлестнулись маги с магами. И он, укрытый двумя куполами – внешним блокирующим и внутренним ледяным, гудит от натуги. Поднимаются по обындевевшим стенам огненные лозы, пышут искрой, силясь удержать периметр. И Таровицкие хороши, теперь-то ясно, отчего на землях их Смута не задержалась.