Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 51)
– И вам говорят о милостях, но что это за милость?! – паренек в простонародном армяке, из-под которого выглядывала рубаха-вышиванка, ударил себя во впалую грудь и едва не слетел с бочки. – В чем она? В том, что вам позволено существовать? Работать от зари до заката, не видя солнца? Ваши дети…
– Ишь, поет, – сказал незнакомый полный господин охраннику, и тот от неожиданности подпрыгнул. – Тише, не мешай… вот голосистый, а главное ж, одаренный. Надо, надо что-то с этим делать, а то ведь получается, государству ущерб двойной. Сперва люди одаренные под чужую руку уходят, а после этой руке послушные империи вредят.
Охранник попятился, потому как больно неуместен был господин в своем костюмчике из светлого, в гусиную лапку сукна. Был он невысок, изрядно пухл и к тому же просто-таки лоснился довольством. Выглядывали из кармашка жилета часы, свисала цепочка, мелкими камушками усыпанная, а заодно уж запонки поблескивали, то ли серебряные, то ли даже платиновые. На голове господина сидел котелок, а изо рта выглядывала сигара, которую неизвестный курил неспешно, будто бы в упор не видел опасности.
– А ментальное воздействие, к вашему сведению, – продолжил он как ни в чем не бывало, столбик пепла о перильца обламывая, – даже столь слабое, оформленное полем, в отношении умов неокрепших имеет невероятную силу… Что, не все ныне явились?
– Не все, – сказал охранник, испытывая двойственные чувства. С одной стороны, долг и здравый смысл требовали немедля выставить этого чужака с подотчетной территории, желательно притом самому сюда не возвращаясь, а с другой – ноги будто приросли.
– Список после предоставишь, все же устойчивость к воздействию встречается не так уж часто. А здравомыслие и того реже. Давно сюда ходит?
– Почитай, месяца два… – врать господину тоже не выходило.
– И как часто?
– Когда два раза в неделю, когда три…
– И что вы?
– Докладывали…
– И?
– Гнать не велено, – вздохнул охранник, позволив в голосе проскользнуть неодобрению. Где ж это видано, чтобы хозяин рачительный не просто позволял этакому непотребству случиться, но и поддерживал его, будто нарочно…
– А что велено?
– Велено всех в воротах обыскивать, чтоб зерно и брагу не несли. Брагу-то… это же ж завсегда… по баклажке на брата, отродясь поведено. Пить. От нее и скот здоровее, и дети, – охранник шею вытянул. Толпа шумела, но как-то так… потише, что ли?
Или показалось?
А паренек вот покраснел с натуги. Или, может, солнце прижарило? Не, навроде оно еще не так и разошлось.
– И штрафовать стали всех, за любую малость… велено, чтоб порядки… бригадиры-то новые… своих поснимали почитай всех, кроме Ефиминюка.
– А он где?
– Не пришел ныне.
– Вот разумный человек… и пришлые?
– Только половина… люди на них сердитые.
– Значит, кровью хотят повязать, – толстяк покачал головой и велел: – Иди-ка ты, мил друг, позови сюда еще кого. Толпа – такое дело, контроль над ней взять непросто, а удержать и того сложнее. Тем более после постороннего воздействия. И все же попомните мои слова, подобное промедление чревато… менталистов следует вышибать сразу, а не играть в государственные тайны…
…Федька был пьян и зол. Он-то и трезвый не отличался тихим норовом, оттого и жена сбежала, детей прихватив, чем учинила Федьке немалое оскорбление. И ведь, потаскуха этакая, не к родителям сбегла – оттудова Федька ее б за волосья выволок, приходилось уже, а к кузнецу, который на соседней улице обретается. К нему Федька тоже ходил, требовал, да только ж Панасик – это не тесть однорукий, у него плечи шире воловьих и ручищи такие, что глядеть страшно. А не только глядеть пришлось. Кузнец Федьку сгреб за шиворот, поднял и тряханул этак легонько, а после присоветовал не казаться на глаза, если Федька, конечно, не желает, чтоб ему кости переломали.
Федька не желал.
И на потаскуху плюнул: все одно рано или поздно к нему прибежит, некуда ей от законного мужа деваться. Небось ни один батюшка разводу не даст, что б она там ни говорила, а во грехе жить…
Но злость осталась.
Она росла и росла, пока не вытеснила все прочие чувства. И главное, сделалась всеобъемлющей, туманящей разум, хотя, признаться, его никогда особо не было. И теперь, слушая горлопана, Федька только и думал, как он пойдет к кузнецу, да не один. Кликнет за собой людишек, уже потом, после того, как они завод на ножи возьмут, справедливость восстанавливая.
И кистенек.
И бабочку… небось против бабочки ни один кулак не сподмогнет. А после уже и в кузницу огненного петуха пустить можно, и шлюху в ней запереть, потому как большего она не заслуживает. Пускай отправляется прямиком в пекло, а Федька…
Возьмет добычу. И заживет себе припеваючи.
Злость вдруг ослабла, будто пелена с глаз спала, а говорун на бочке закашлялся и согнулся пополам. И покачнулся, однако встал на одно колено…
– Будет вам сопротивляться, – сказал клятый буржуин самого буржуинского виду, в котелке, костюмчике рябеньком и с сигаркою, которую он в губах держал да пожевывал. – Я все одно вас сильнее, хотя, признаюсь, потенциал вызывает уважение. С другой стороны, кому больше дано, с того больше и спросится. Или вы и вправду надеялись выйти сухим из воды?
Мальчишка – а ведь совсем молоденький, прям как Федькин старшой, такой же зазнаистый – чего-то ответил, а на душе вдруг стало муторно.
Резать?
Кого? За что? И разве ж виновата Анютка, что он такой? Брал ведь по любви и любить обещался, а после… это все не Федька, это змий зеленый и жизнь его беспросветная, в которой только и было радости, что посидеть с дружками.
Какие они дружки?
Выпивохи… и подзуживали, поддевали… тоска унимала злость, а на душе… тяжело, как камней нагрузили…
– Ваш гнев, господа рабочие, мне понятен. И смею вас заверить, что государева комиссия всенепременно разберется с тем, что происходило на заводе. Новый же хозяин…
– Новый? – раздался удивленный голос.
– Новый, – подтвердил толстяк, сигару перекатывая в другой уголок рта. И ловко у него вышло. – Купец первой гильдии Басманников решил, что пора бы ему чем-то новым заняться. Полагаю, о его заводах вы слышали? Так вот, пока идет реконструкция с инвентаризацией…
Слова вызвали вялую вспышку злости.
Ишь, опять закрутят по-умному, черти.
– …он выделит каждому рабочему содержание согласно договору. А также, в честь именин его императорского величества, жалует премии. Рабочим – три рубля, бригадирам – пять…
Голос толстяка потонул в удивленном гомоне. Конечно, про Басманникова многое говорили. Мол, и чисто у него на фабриках, и люд живет в довольствии, бунтовать не думая, и вовсе он на Рождество и Пасху рабочих деньгою жалует, а еще ссуды дает беспроцентные на обзаведение или вот когда целители нужны.
– И также надеется, что и угощением вы не побрезгуете. Вот, аккурат должны были столы накрыть…
Столы накрыли.
И нашлось место на них и курам жареным, и картошке с репой, и капусте квашеной.
Были яблоки.
Хлеб наисвежайший и бочки с квасом. Кто-то, конечно, о чарочке заговорил, но скоренько угомонили: знали, Басманников пьянства ни в каком виде не терпел.
Паренек вытер кровь из носу, поднялся кое-как.
– Д-думаете, победили? – спросил он, с ненавистью глядя на толстяка, а тот, сигару выплюнув, отвечал:
– Туточки – несомненно. Все же воздействовать надо с умом и при длительных процедурах отнюдь не на кратковременную память, как это делали вы. Добились, честно говоря, лишь значительного повышения уровня агрессии в районе… но да, кровью могло обернуться. И вам надо радоваться, что не обернулось.
Менталист не радовался.
Ишь, глазами зыркает, губы дрожат, то ли плюнуть в рожу хочет, то ли расплакаться собирается.
– Это разные статьи, дорогой мой, совсем разные… Будь на вас кровь, я бы не помог.
– А теперь, можно подумать, поможете? – он все-таки шмыгнул носом, и стало понятно, что лет пареньку совсем мало.
– Это уж как мы договоримся, – улыбнулся толстяк.
Договариваться он любил и умел, а потому успел выторговать себе определенные преференции. Все ж факультету менталистики изрядно не хватало финансирования и толковых учеников.
Глава 23
Народу прибывало.
И колокола гудели уже не так громко: то ли звонари притомились, то ли голоса бронзовые терялись в гомоне толпы. Суетились людишки, одни силились протиснуться поближе, к военному ряду, чтоб хоть глазочком взглянуть на цесаревича, другие мешали, ибо места самим было мало, третьи и вовсе занимались своими, далекими от понимания арсинорцев, делами.
Вот кто-то тоненько взвизгнул:
– Обокрали!
И смолк, ибо отвечено было, что в этакой толпе надобно самому за имуществом следить. Охнула баба, разразилась бранью, да и оплеухи наглому молодчику, который решил, теснотою пользуясь, чужие прелести пощупать, не пожалела.