Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 50)
Никлуша тяжко вздохнул.
Что и говорить, норов у Настасьи был тяжелым, а рука и того паче…
– Так это… – уходить было совестно, Ефимка-то человек новый, пришел заместо Скарыжника, с которым Никлуша уж который год до Арсинора ходил. Но вздумалось же старому приятелю заболеть не ко времени, а заказ хороший, золотом платить обещали, и терять не хотелось, небось за рубли прогулянные Настасья куда как крепче осерчает, чем за пряники. Ефимка же…
Хитрый он. Юркий. Что крысюк.
– Не, – покачал головой Никлуша, примеряясь к первой бочке. – Сперва дело.
Это в него батька крепко вбил, розог не жалеючи. Платок платком, а бочки… промедлишь – осерчают… не бочки, люди, которые их ждут. Вона другие подводы уже пусты наполовину, а Никлушина груженая.
– Сам виноват, – с неожиданной злостью прошипел Ефимка, и в бок вдруг кольнуло. Легонько так, будто овод прижалил. Никлуша и сам не понял, с чего вдруг крутанулось небо, поднялась земля навстречу. А бочка из рук выскользнула ужом.
Ефимка же огляделся и, заприметив человечка в целом неприметного, но за какой-то непонятною надобностью уставившегося на Ефимку, прошипел:
– Не видишь? Перебрал человек… праздник ныне… тезо… тезо… именинства, во! – он с неожиданною для хилого тельца его силой оттащил Никлушу под подводу, уложил и даже рогожкою прикрыл, заботу проявляя.
Зла обозчику, медлительному и, на Ефимкин взгляд, изрядно туповатому, он не желал. Пройдет пара часов, и очуняет… оно-то было бы верней, если б… но не велено.
Магики, чтоб их…
Ефимка вскарабкался на подводу и, приникнув к верхней бочке, погладил шершавый бок ее. Вот ведь… хорошее вино портить. А в том, что штука, ему врученная, ничего хорошего не делает, он был уверен. Но… платили изрядно, а кто Ефимка такой, чтоб от денег отказываться?
Он приспособил коробочку сбоку и надавил, как учили.
Что-то звякнуло, но и только.
Вторая.
Третья… четвертая и пятая… бочек на подводе было две дюжины, и Ефимка здорово опасался, что не успеет. Нет бы ночью, когда честные люди спят, он бы скоренько управился и сгинул, будто его и не было никогда. Ан нет, заказчик точные инструкции оставил.
А Ефимке теперь майся.
Того самого неприметного человека он заметил, когда обрабатывал предпоследнюю бочку. Тот, присевши на корточки, разглядывал спящего Никлушу.
– Эй, тебе чего? – Коробочка едва не выпала из Ефимкиных рук. – Ходь отсюдова, пока я охрану не кликнул.
Человек не спеша поднялся, потянулся.
И сказал:
– Это хорошо, что ты кровью мараться не стал. Это даже замечательно… меньше срок выйдет.
– К-какой…
Ефимка уже понял, что попался. И билась мыслишка, что если кинуть этому, неприметному – теперь он уже понял, до чего характерною сама по себе была эта самая неприметность, – коробку, то шанс сбежать будет… небольшой такой.
– Каторги, – мужичок плечи расправил и пальцами щелкнул, отчего Ефимкины ноги вдруг отказались идти. – Не дури, дурачок, мы знаем, что ты у нас так, мелочь, но нехорошо людей травить. Согласись?
– Я… я… я не…
Человек покачал головой и руку протянул. Сказал:
– Будем сотрудничать или упрямиться станем?
И Ефимка, пальцы которого едва не раздавили заветную коробку, кивнул. Сотрудничать. Как есть сотрудничать… а каторга… глядишь, сильно далече не пошлют.
С Уфимы он уже хаживал.
И снова пойдет.
Лишь бы в бескандальные записали, да…
Неспокойно.
И свербится, свербится этакое, подговаривая, что затея дурная и надобно тикать, пока ватажники спят. Вот только разум подсказывает, что, может, кто и спит, да только старый Мороз за трусость спросит, хоть на том, хоть на этом свете, но сыщет.
А там уже…
Смерть, она всякою бывает.
Вот и сидит Шкеня у костерка, разложенного больше для порядку, чем по надобности. Жарко ведь, даже ночью парит, а с реки туман ползет, рыхлый, белый. В таком скрыться – самое оно. Шагнешь в стороночку, и нету тебя, как и не было…
– Шалишь? – тихий голос заставил вздрогнуть, подскочить.
– Думаю вот, – от Мороза прятать мысли подлые – затея дурная, этот и в голову влезет, что в крестьянский амбар. От прямо чуется, как глазенками своими черепушку сверлит-высверливает. – Неспокойно мне… неладно будто…
– Жопа играет?
– Играет, – признался Шкеня со вздохом. – Мнится, что не так оно просто будет, как…
Мороз кивнул.
Поскреб клочковатую бороденку. Ныне, обряженный в одежу новую, почитай, необмятую, был он похож на купца средней руки, а может, на зажиточного крестьянина из тех, в чьем подворье и лошадей с две дюжины, и коров стадо, и батраки имеются, чтоб за добром следить.
Вона шапку напялил, бисером шитую.
Армяк тоже расписной.
Пояс широкий, и хватит в этой ширине места, чтоб скрыть нож-бабочку, кистенек, да и прочую, в разбойном деле необходимую мелочь.
– Чуйка, значится… чуйка, мил друг, дело такое, не слухать ее себе дороже, – Мороз поднялся с бревнышка и вразвалочку, тяжко направился к амбару. – Только ныне ты меня слушаться должон, ясно?
Шкеня закивал. Будет.
Вот пока до площади не дойдут, будет…
Дойти-то им не позволили. Свистнуло вдруг что-то, да так тоненько, будто по ушам струной резанули. И страх вдруг поднялся с глубин души, исконный, первобытный, заставивший позабыть обо всем, кроме одного – собственной шкуры спасения.
Он сам не понял, как нырнул в ноздреватый туман.
Как несся, ног под собой не чуя, позабывши и о Морозе, и о ватажниках, и… он очнулся уже за городом, в овражке, где блевал, выворачивая все нутро, клянясь себе, что коль жив останется, то навсегда… чтоб в разбойники, чтоб… в монастырь пойдет, грехи замаливать.
Пусть не монахом, а трудником пока… глядишь, смилостивится Господь над грешным дитем своим, укажет ему верный путь, чтоб без душегубства…
– Одного упустили, – боевой маг мановением руки развеял туман и поморщился.
– Ничего, – товарищ его прошелся вдоль спеленутых заклятьями разбойников, которые, приложенные эхом, лежали смирнехонько, всем своим видом выказывая похвальнейшую покорность. – Далеко не уйдет… Что, Мороз, не признал?
– Знакомый? – боевик пнул благообразного старичка, который в ответ зашипел, заматерился, да хитро так, просто не речь – песня народная.
– Навроде того… помнишь, в Поимках семью? Его работа… всех вырезал, младенчиков не пожалел. И в Битришках, и еще изрядно где. Матерый волк… но ничего, теперь и на тебя управа найдется. Конопляная, да…
Спустя три дня в ворота махонького монастыря Святого Николая Спасителя постучался оборванный человек. Он был растерян, нервозен и постоянно оглядывался, будто опасаясь, что за ним следят. В обители он и то сперва опасался выходить за ворота гостевого дома, где первые дни прятался под лавкой. Но ничего, отошел, обжился. О себе он не рассказывал, лишь просил не гнать милостью Божьей.
Не погнали, само собой.
А что, монастырь маленький, рабочих рук тут всегда не хватает.
Народец на пивоваренном заводе бродил, как старые дрожжи. И разговоры среди рабочих ходили не самые добрые, заставляя охрану хмуриться и покрепче хвататься за палки. Иные вон и глушилками обзавелись, чуя близость бунта.
На этаких рабочие поглядывали с насмешечкою, будто знали, что не помогут ни амулеты, ни пологи. Сила – она вот, в руках, а еще в кастетах с медными бляхами, в узких, плетенных из проволоки шнурах, в которые особо лихие вплели железные шарики. Кистенечки.
Ножики.
Бунт зрел.
Вызревал. И почти вызрел, если повылазили из углов крикуны, а половина бригадиров, а с ними и прочего, куда как разумнейшего люду сгинула.