Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 44)
Вздох.
И острые плечи.
– Холодно? – Димитрий накинул ей на плечи свой пиджак, вернее, не совсем чтобы свой, но достаточно разношенный, чтобы быть мягким. И вполне себе теплый. – Я здесь закончил. Дальше без меня справятся. Идем?
Он подал руку.
И рыжая приняла. Пальцы ее мелко дрожали. Она шла, не глядя перед собой, всецело доверившись, и лишь в покоях Димитрия словно очнулась ото сна, огляделась.
Вздохнула.
– Слухи пойдут, – сказала она с какой-то непонятной обреченностью.
– Пусть идут.
– Пусть, – рыжая позволила усадить себя в кресло, а вот пиджак не отдала, поэтому Димитрий просто накинул плед поверх. А она сняла туфли и забралась в кресло с ногами, укуталась в плед так, что лишь любопытный нос торчал. И рыжие прядки. – Я… я никого никогда не убивала. Я не хотела убивать. Просто чтобы она замолчала… думала, если ей будет больно, она не сможет… не сосредоточится… я…
– Ты все сделала правильно.
– Нож взяла и…
– И хорошо, что взяла, – Димитрий провел рукой по всклокоченным ее волосам. – И правильно. Я лучше ее похороню, чем тебя…
Только допросит сначала, благо некромант передумал помирать, а стало быть, при толике везения Димитрий получит ответы на кое-какие вопросы.
Рыжая всхлипнула.
И разревелась.
Она плакала так искренне, самозабвенно, что Димитрий просто не смог остаться в стороне. Она была теплою и мягкой и пахла башней, а еще немного кровью, но это временно.
И обнимать ее нравилось.
И то, как сама она прижимается к нему, будто ищет защиты. И вообще… И когда она все-таки успокоилась, Димитрий сказал:
– А отдохнуть тебе в самом деле не мешает.
Сонное заклятье, легкое, такое плетут для детей, чуть коснулось бледной кожи. Димитрий поднял девушку, на секунду задумался: совесть требовала отнести рыжую в ее покои, но здравый смысл подсказывал, что там будет небезопасно.
А потому…
Слухи? Пускай попробуют. И на слухи управа найдется. А Димитрию будет спокойней.
Она ждала в парке.
Сидела.
Вставала. Начинала ходить по тропинке, впрочем, быстро останавливалась, будто устав. И вновь садилась на самый край изящной лавочки. Поставленная в тени розового куста, та была почти незаметна со стороны.
Она ждала.
И терзалась, почти решалась уйти, однако продолжала цепляться за робкую надежду, что все будет иначе. Она…
– Хватит, – сказала она, ощутив присутствие за спиной. – С меня хватит, я не хочу больше.
Шеи коснулись холодные пальцы. И незнакомый – всегда-то он играл с нею – голос спросил:
– А с чего ты решила, будто твои желания что-то значат?
– Ни с чего, – она отстранилась. – Я… я разрываю договор.
– Это не в твоих силах.
– Я его не заключала!
– И что?
Ему нравилось играть с ней, глупой девочкой, которой позволили поверить, будто она что-то значит. А на деле…
– Ты все равно меня убьешь. Потом. Позже. Когда я стану не нужна, – она старалась говорить спокойно, но голос все равно предательски дрожал. – Тебе был нужен лишь мой дар, верно? Слушать. Искать, находить тех, кто…
Пальцы скользили по шее. Вверх. И вниз.
Они задержались возле уха, и дышать стало тяжело. Воздух сгустился, облепил ее, став плотным, как вода.
– Хватит, – попросила она, но ее вновь не услышали. Ему нравилось играть.
Всегда нравилось.
– Ты… ты хотел знать, что здесь происходит. И я знала, я рассказывала тебе обо всем, я не думала, зачем тебе это, зачем бредни Кульжицкой или нелепая влюбленность той, другой девочки… или… Цветана… я просто делала, что мне говорят.
– И умница.
Когда перед глазами потемнело, воздух вернулся, вернее, ей позволили дышать. Пока. Она ведь была еще нужна.
– Я сумела приблизиться к нему, и у меня получилось. Он даже меня запомнил!
– Какое достижение!
– Ты собираешься убить его… Я не хочу в этом участвовать. Только не в этом!
Молчание.
– Я… я пришла сказать, что ты можешь убить меня. Прямо здесь и сейчас, но я больше не буду тебе помогать! Я не хочу… и не стану.
– Дурочка.
– Какая есть, – огрызнулась девушка. – Но ты… я не позволю больше запугивать меня. Я…
– Такая храбрая, но бестолковая дурочка… Не позволишь? Хорошо. Значит, ты не испугаешься меня? Отлично. Мне бы не хотелось, чтобы моя будущая жена меня боялась. А еще не хотелось бы оставлять ее сиротой, мир так непредсказуем, так опасен…
Дарья стиснула кулачки. Поддаваться нельзя. Ни в коем случае.
– Мне будет грустно, если с родителями что-то случится. Ты же не хочешь этого?
Нет.
Но с ними в любом случае что-то да случится. Мама не знает точно, но догадывается о многом, а молчать она не станет, даже ради него и ради Дарьи. Папа… папа полагает, будто все в порядке, но это тоже иллюзия.
– Неужели не жаль их?
– Жаль, – рядом с ним тяжело находиться, и странно даже, как это прежде Дарья не замечала этой тяжести. Слепа была. Глуха… решила, будто вот она, любовь.
Или за нее решили.
С него бы сталось, тогда почему?..
– И братьев не жаль? Они тебя так любят, так заботятся, переживают, готовы на все… – он играет. И не кажется разозленным. И стало быть…
Все не так, как ей виделось прежде.
И быть может, бунт этот ее нелепый тоже ему на руку?
– Не дрожи, – он отступил. – Не трону. Все же нас слишком многое связывает. А что до прочего, то ни к чему я тебя принуждать не стану. Все, что нужно, ты уже сделала. Знаешь, змеи очень любят камни. Теплые. Редкие… ты у меня, если разобраться, еще та редкость. И плакать не стоит. Все у нас будет хорошо… У нас – будет.
Он коснулся волос губами, и это прикосновение, легкое, некогда заставлявшее сердце биться чаще, теперь показалось отвратительным.
– От тебя требуется немного. Быть искренней. Ты же у нас способна на этакую-то малость?