Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 82)

– И ты поверил?

– Она моя мать.

– А я?

– А ты… ты была другом, но еще и проблемой. И да, я, возможно, обрадовался, что получилось именно так. Сложно разорвать отношения с девушкой, которая ни в чем перед тобой не виновата, кроме разве что излишнего совершенства. Куда проще, если вдруг она окажется совсем не такой, как представлялось.

Тьма коснулась ладоней Анны, предупреждая, что время, им здесь отведенное, почти иссякло.

– Я никого… я просто отказалась избавляться от ребенка. От того ребенка, который вдруг стал не просто не нужен, он стал опасен… и я вместе с ним.

…флакон остался на столе.

В той комнате с медвежьей – будто в насмешку – шкурой на полу, с камином и чайным столиком, который почти полностью занимало блюдо с колотым сахаром. Она ничего не сказала, та женщина в черном платье. Она позволила уйти.

Удалиться.

Она лишь бросила:

– Подумай хорошенько, девочка. Не надо делать глупостей. Не заставляй меня…

Но разве глупость?

Женечка любила этого ребенка, теперь только его, будто вся та любовь, которая предназначалась Сашеньке, вдруг досталась лишь ему.

Или ей?

Она добралась до дома.

И вещи собрала… как, собрала? Смахнула со столика драгоценности, бросила в кофр смену белья, щетки для волос, пудреницу и прочие дамские мелочи. Сунула туда же плюшевого зайца, подаренного Сашенькой на именины, и тут же вытащила, отбросила от себя, будто именно этот заяц и был виновен во всех ее бедах.

Попыталась снять злосчастное кольцо, но…

Застряло.

Было больно. Внутри. В душе… и еще под сердцем, будто тисками сжали. Тогда Женечка не подумала, что это проклятье. Тогда… тогда она хотела лишь убраться подальше из дома, где больше не была счастлива.

– Отец… он вздохнул с немалым облегчением, когда я вернулась. Обнял и сказал, что все наладится. Матушка показалась мне такой растерянной. И виноватой. Будто это она предала, а не ты, – княгиня поднялась. Она подошла к окну, положила руку на стекло. – Никто со мной не заговаривал о нем… напротив, отец предложил покинуть Петергоф, и я согласилась. Мы уехали тем же вечером.

Стекло становилось серым.

И серость эта расползалась пятном.

– Наше поместье находилось неподалеку. А спустя несколько дней я слегла. Сперва решили, что это от нервов. Потом… потом было поздно. Проклятье слишком прочно вросло в меня, чтобы можно было его извлечь.

Анна видела лицо этой женщины, совершенное в каждой черте своей. И закрытые глаза. И губы, которые шевелились, будто она молилась.

Или оправдывалась?

К чему теперь оправдания?

– У нее была моя кровь. Или кровь моей матушки? И те, кто знал, что с кровью сделать. Кто? Думаю, Белов, верный пес, которого она посадила на цепь возле Сашки. Правда, потом сама же и отослала. Наверное, поняла, что в Беловской голове неладное творится. Она неплохо разбиралась в людях, Анна Васильевна. И сумела дотянуться до меня. Знаешь, что особенно обидно? Она не пожалела и мою мать. А ведь они вместе прошли и через ту войну, и через голод, и через многое. А мои братья заплатили жизнью за ее трон.

– У нее не было выхода.

– Был. Она могла отписать тебе. Ты бы вернулся. Мы бы поженились. А дальше… как-нибудь… ты сказал, что мы сумели стать друзьями. Разве этого было мало?

По серому пятну поползли трещины.

– Не надо, – попросили Его императорское Величество.

– Что не надо? Вспоминать? Знаешь, каково это, задыхаться от боли, понимая, что вот-вот тебя не станет?! Просто не станет лишь потому, что ты не вписалась в чьи-то планы. Что не было любви, не было ничего… память лжет, а правда… правда неприятна. Отец сумел сдержать развитие проклятья, и мама… она умоляла его придумать что-то… хоть что-то… не важно, какой ценой… если бы помогло, она отдала бы свою жизнь. Она ее и отдала, сердце слабым оказалось, да… нам потом и соболезнования прислали с букетом. Красивым, надо сказать. Я розы ненавижу с тех пор, особенно белые. Хотя и понимаю, что цветы не виноваты. Это люди лицемерят. А цветы… они просто есть.

Трещин становилось больше.

И стекло посыпалось.

Облетали лепестки его, один за другим, один за… а по ту сторону клубилась тьма.

– Когда отец сказал, что есть вариант, я была готова на все. Наверное, это странно, да? Я могла бы выпить те капли, взять награду и уехать. И время от времени напоминать о себе, получая больше и больше… будь я умнее. Терпеливей. Но прошлая я была не так, чтобы умна, а уж расчетливости в ней и вовсе не имелось… упущение.

Тьма терлась о стекло, и то сыпалось быстрее. Пепел его касался бледной руки, на которой расцветали раны. Они затягивались во мгновение ока, но появлялись новые. А княгиня будто и не чувствовала.

– Никто не знал, что детей двое… то есть, пока не начался обряд, никто не знал. А я… я подумала, что это, наверное, судьба. Что если я пожертвую одним, то второй выживет. Памятью о моей любви. И моей глупости.

Вода капала все быстрее и быстрее.

И тьма тоже слышала ее. Она вздрагивала всякий раз, как ловила каплю, и тянулась за следующей, не способная напиться.

– Хотя… нет, не все так просто… тогда я хотела одного – жить… почему она просто не убила меня? У нее ведь были люди, которые занимались подобным. Яд в утренний кофе. Скользкая ступенька. Ревнивый поклонник, да мало ли, что придумалось бы? Почему именно проклятье? Медленная болезненная смерть… чтобы я осознала? Раскаялась? Пришла к ней с мольбой? И она бы тогда отозвала проклятье? Я ведь писала тебе… все те письма… ни на одно не ответил.

Тьма просачивалась в дом ручейками.

И Аргус ее видел.

И мужчина, выражение лица которого стало отрешенным, будто не было ему дела ни до прошлого, ни до княгини, ни до Анны.

И Олег видел.

Он застыл, позабыв, кажется, и дышать.

– Отец сказал, что это шанс. Что я потеряю дитя, но буду жить сама. И все наладится. Я уеду… скажем, за границу. На год. Или два. Или настолько, сколько понадобится, чтобы затянулись сердечные раны. Я поправлюсь. И найду себе мужа. Достойного человека, который не будет держаться короны, но оценит меня саму. И рожу детей. Других… и все это было похоже на сказку.

Хрустальная слеза скользнула по щеке, как раз затем, чтобы быть подхваченной тьмою. Это походило на поцелуй, и княгиня коснулась щеки, на которой остался след.

Серый.

С трещинами.

– Знаешь, сперва казалось, что все вышло, что проклятье оставило меня, но и детей не убило. Успокоилось жертвой. Да, отцу пришлось принести жертву. Человеческую. Он взял какого-то душегуба, но… если бы ты знал, как долго тот умирал. Как кричал… я все думаю, может, именно этого мать и не пережила? Она ведь действительно любила. А как любить того, кто со спокойным сердцем делает такое? И еще предательство… мама ведь полагала Медведицу подругой.

– Не называй ее так.

– Дети не умерли. Сперва проклятье растянулось на двоих, ослабело. Отец сказал, что так больше шансов доходить до родов. Что, чем ближе к ним, тем оно для меня лучше. Но мне нужно было решить, кого оставить. Мальчика или девочку? Девочку… – княгиня провела кончиками пальцев по лбу Анны. – Или мальчика…

Глава 32

…ограда вздрогнула, когда в нее попали.

Не из пушки, и то слава Богу. Впрочем, в Его храмы Глеб давно уже не заглядывал, отдавая себе отчет, что ему в них делать нечего.

– Мастер? – Арвис забрался на дерево.

И вновь босой, без штанов.

– Мастер, мастер… – проворчал Глеб, разминая руки. – Быстро в дом.

Он почти не удивился, когда Арвис лишь выше поднялся.

– Идут, – он умудрялся держаться за ветку столь тонкую, что, казалось, она и под кошачьим весом прогнулась бы, ан нет, не прогнулась, не затрещала.

Свалится – будет наука.

– Идут, – согласился Земляной, вытирая руки о штаны. Очень грязные штаны. И кровью от него пахло. – Что? Меня тоже ждали… представляешь, очередью коня почти разорвало. Сволочи. Животное-то зачем? Я и разозлился… немного… из себя… их тоже, в общем…

– Будете убивать? – Илья устроился на камушке.

Очередной нож достал и демонстративно в ногтях ковырялся. Нож был маленький, верткий.