Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 81)
Где-то капает вода.
Где-то в доме.
Мерный раздражающий звук. И Анну он отвлекает, но, кажется, кроме нее никто не слышит этой капели. И стало быть… стало быть, ее не существует?
– Чтобы я, наконец, понял.
– Что?
– Что нет никакой любви. Есть просто красивая женщина, с которой пришла пора расстаться. Эта поездка ослабила бы твою привязанность ко мне. И мою к тебе.
Грустная улыбка, которой хочется поверить, как и в то, что человек этот и вправду сожалеет.
– Месяц или два, полгода. Если бы страсть наша не угасла, матушка дозволила бы объявить о помолвке. Таково было условие. И второе – не говорить тебе правды.
– Почему?
– Когда есть конкретный срок, ждать много легче. Матушка была уверена, что весьма скоро тебе надоест изображать примерную невесту. Ты молода. Умна. Красива. И поклонников вокруг тебя всегда хватало. Я ревновал, говоря по правде.
– Ревновал? Ты мне всегда казался таким… равнодушным.
– Казался.
Вздох.
И очередная капля срывается, чтобы разбиться о камень. Трубы в доме меняли не так уж и давно, и краны не текли, но Анна же слышит!
– И когда ты… понял?
– Весьма скоро. Сперва я скучал. Ты была мне не только любовницей, но и другом… потом… потом оказалось, что, когда не с кем сравнивать, то и другие женщины весьма хороши. Подозреваю, что, конечно, не обошлось без матушкиного участия. Меня познакомили с одной милой вдовой, потом… как-то оно завертелось. И да, я пришел к пониманию, что, если и были меж нами чувства, то они ушли.
– У тебя.
Его императорское Величество лишь руками развел. И тихо добавил:
– А потом пришло то письмо, в котором… матушка говорила, что ты пыталась проклясть ее.
– Ложь! – княгиня вскочила. – Я не… никогда… я… да и как? Как я могла проклясть ее, если я светлая? Как?! Если… она просто узнала, что я… что я жду ребенка.
…то, что за ней приглядывают, Женечка знала. Порой она пыталась даже угадать, кто из прислуги работает на Тайную канцелярию.
Кто-то из горничных? Тихие, незаметные, вышколенные, как и подобает прислуге из хорошего дома. С домом они Женечке и достались.
Или вот лакеи?
Тот, с тонкими усиками, на лице которого застыло выражение недоуменное. Или второй, с выпученными глазами и привычкою ступать тихо, беззвучно почти.
Камеристка? Ее присоветовала матушка, а матушка…
…или вот экономка?
Дворецкий?
Кухарка? Кто-то из черной обслуги, которой не велено появляться в господской части дома? А может, все и разом? Соглядатаям неплохо платят, как Женечка слышала. И все одно полагала это занятие мерзким, недостойным человека благородного.
В том, что догадки ее были верны, Женечка убедилась, когда ее вновь пригласили ко двору. Нет, Медведица не выказывала недовольства, как и не отстраняла Женечку от службы, просто как-то само вышло, что в покоях императрицы места для Ильичевской не нашлось.
И матушка опять же просила не злить…
…на сей раз Ее императорское Величество вырядились в платье из черной тафты, расшитой черною же нитью. Впрочем, и богатое платье, и драгоценности, к которым Медведица испытывала просто-таки необъяснимую любовь, цепляя порой на себя по два и по три гарнитура, не сделали ее сколь было краше. Напротив, она напоминала купчиху, тучную, леноватую и пребывающую в уверенности, что, чем богаче, тем оно и лучше.
– Садись, – императрица указала на мягкое кресло. И самолично наполнила чаем кружку. Кружки вновь же она предпочитала огромные, пузатые, той разляпистой красоты, которую так ценило простонародье. Женечке пришлось удерживать ее обеими руками. – Пей… ему говорила?
– О чем?
– О том, что беременна, – Медведица кидала в чай сахар. Много сахара. Так много, что куски его выглядывали из чашки. Они медленно таяли, напрочь убивая и вкус, и аромат напитка, но ей все-то казалось мало. И она чай закусывала сахаром же.
Или черным хлебом.
– Я… – Женечка вспыхнула.
– Беременна, – вздохнула Медведица. – Вот же ж… молодые, безголовые… и сама, стало быть… уж который месяц кровей нет, а ты…
Она укоризненно покачала головой, и Женечка похолодела, осознав, до чего права Анна Васильевна. Ведь и вправду… который месяц… а она… забыла?
Распереживалась?
Спряталась за этими переживаниями, и все прочее стало неважно.
– Не знает… это хорошо, девонька… это очень и очень хорошо, – взгляд Медведицы был тяжел. – Знал бы, было бы сложнее.
На столе появился полупрозрачный флакон из мутного стекла.
– Вот… три капли и проблема решится.
– К-какая…
– Такая, деточка, которая у тебя там, – Ее императорское Величество ткнули пальцем в живот. – Империи ублюдки не нужны.
Женечка положила руку на живот.
Странно как… она беременна? Беременна… выходит, что… и вправду… и сперва сама эта мысль ее поразила до глубины души. Испугала? Определенно. Но после, когда страх прошел, на сердце стало спокойна. Если Женечка беременна, то…
…он вернется.
Как только Женечка напишет, ее Саша вернется. И будет свадьба, наследник… его ведь так ждут все? И стало быть…
– На вот, – Медведица протянула письмо. – Читай. И заметь, писано было без всякого принуждения…
Вода все еще капала.
И все скорее, скорее, того и гляди, прорвется, хлынет темною волной, затопив и дом, и людей в нем. Анна положила руку на загривок Аргуса.
– Ты был тогда предельно откровенен… с матерью. Ты просил ее решить вопрос. Подарить мне дом. Или поместье. Или еще что-то на собственное ее усмотрение. Откупиться, верно? Сделать так, чтобы к его возвращению я была… где-нибудь подальше от Петергофа. Желательно, замужем, поскольку ты не был уверен, что устоишь, если я буду при дворе.
– Я был молод. И этот вариант показался мне наилучшим выходом.
– Знаешь, что она мне сказала еще? Что ее покойный муж тоже был трусоват во всем, что касалось женщин. Почему ты не написал мне? Почему не сказал? Ни о сомнениях, ни…
Анне не хочется смотреть на этих двоих, и она отводит взгляд.
– Я ведь отказалась… она уговаривала. Приводила аргументы… империи и вправду не нужны ублюдки, которые могут в теории претендовать на престол. Более того, империя ослаблена, она не вынесет новой войны, а та всенепременно случится, если я окажусь недостаточно благоразумна. Мне следует смириться. Принять свою участь. Это больно, но… боль пройдет. И я сама могу назвать цену. Любую. В рамках разумного… твоя мать, к слову, отличалась изрядной скупостью.
– Из-за войны.
– Что?
Его императорское Величество повернулись к княгине.
– Когда во дворце началась смута, матушке пришлось бежать. И быстро. Так быстро, что она ушла в легком платье и жемчугах, которые потом продавала, чтобы мы выжили. А выживать пришлось куда дольше, чем она думала. И когда жемчуга закончились, а драгоценности во время войны стоят куда дешевле, она голодала. Мы все голодали.
– И что?
– Ничего. Она до конца жизни боялась, что однажды все повторится. И даже во сне не снимала кольца. А под кроватью стояла шкатулка. Камни, цепочки, просто золотые монеты. Бумажные-то быстро утрачивали ценность. Золото куда надежней.
– Хочешь, чтобы я ее пожалела?
– Нет… просто… вспомнилось. Я… не знал. Она написала, что ты разозлилась и попыталась проклясть ее, но проклятье вернулось.