Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 57)

– А об Антонине вы знаете? – не выдержал Глеб.

– О ком? – приподнятые брови.

Удивление.

– Антонина… Адель…

– А, та забавная девочка, которая у вас работала? Ее, кажется, убили… да, мы пару раз беседовали.

И почудилось, что сейчас Олег солгал.

– Полагаете… да, это было бы весьма… любопытная версия. Но нет, я никого не убивал. Порой хочется… матушка почему-то уверена, что прислуга должна быть безобразной, во всяком случае, женская. Папенька ей изменял. Со служанками. То есть, она так думала, хотя у него имелся, как после выяснилось, отдельный дом, где он содержал вполне себе приличную девицу. То есть, для ее образа жизни приличную. К чему ему были служанки? Вот вам и любовь…

– И все же…

– Что вам нужно? – Олег доедал третье пирожное, длинный эклер, который держал двумя пальцами. И кусал осторожно, но крем вылезал, и зрелище это было, надо признать, не самым приятным.

– Кровь, – не стал отрицать очевидного Глеб.

– Кровь… боюсь, вынужден буду отказать. Если, конечно, у вас найдется в запасе судебное постановление, я исполню свой долг. А так… добровольно делиться кровью с мастерами Смерти, как-то… неразумно, что ли? Вы попробуйте, эклеры и вправду восхитительны… ах да, матушка упомянула, что появление Его высочества изменит многое, но не для всех, да…

– А не подскажете, вам случалось бывать в Камчине? Полтавске? Миргороде? – Глеб не мог отвести взгляда от бледных пальцев, которые Олег облизывал.

– Где-где? Хотя… какая разница? Честно говоря, не припомню. В последние пару лет мне часто приходилось ездить. Дела семейные… отец болел, а матушка, как ни крути, все же женщина. Женщинам не след разъезжать в одиночестве. Так вы не против, если я матушку обрадую?

– Чем?

– Известием о вашей женитьбе. Говорю же, женщина. А все женщины приходят в совершенно непонятный мне восторг, когда кто-то на ком-то женится… тем более вы знакомы… на приглашение не напрашиваюсь, но… думаю, она найдет способ поздравить. К слову, вас ждать на балу? Местные рады не будут… никак не будут.

Он потянулся за фруктовой корзинкой.

– Я вас утомил? Идите, право слово… а я останусь. Надеюсь, мне не придется скучать? Единственное, что примиряет меня с этим городом, так это чудесные девушки, которые встречаются здесь… признаю, в провинции есть свое очарование.

…на площади собрались люди.

Еще не толпа.

Пока не толпа. Но Глеб отметил, что женщин среди собравшихся нет. И дети куда-то исчезли, как и голуби, которые, казалось, никого-то не боялись. Но нет.

И вправду крылатые крысы, чуют неладное.

– Эй ты, – крикнул издали парень фартового вида, и на солнце блеснул золотой его зуб. – Валил бы ты отсюдова… пока живой.

Люди загудели.

– И шалаву прибери свою! – раздалось откуда-то сбоку.

Глеб задвинул Анну за спину и тихо произнес:

– Не бойся. Они не настроены нападать. Просто пугают.

Пока лишь пугают.

Еще помнят и про закон, и про каторгу, и про кровь, которая даром не пройдет. Пока их слишком мало, да и страха недостаточно, чтобы преобразовался он в дурную хмельную ярость.

И Глеб позволил тьме выступить.

Она расползлась дымным облаком, поглотила и свет, и запах. На площади похолодало, а люди отступили. Кто-то охнул, кто-то ахнул и попятился, спеша убраться прежде, чем тьма наберет силу. Она же поглотила гнилые овощи, которых набралось пару корзин.

Какая глупость.

Или…

Мастер, которого можно закидать гнильем, смешон, а значит, и не так уж опасен. И это лишь проверка. Что ж… Глеб позволил тьме сформироваться. Он прекрасно помнил обличье выжлеца, и тварь вышла весьма правдоподобной.

Тьма обрела плотность.

Плоть.

Оскалилась, заворчала, дыхнув гнилью… раздался чей-то крик. Кто-то охнул. Звякнуло железо о камень, и давешний паренек прижался спиной к колонне. Он дрожал, не спуская с твари взгляда.

…площадь обезлюдела весьма быстро.

И голуби вернулись. Голуби, как выяснилось, плевать хотели на всю первозданную тьму с ее создателем вкупе. Не дожидаясь, пока развеется морок, голуби облепили корзины с гнильем. Хоть кому-то польза.

– Глеб? – Анна держала его за руку. – Зачем это было надо? И было ли надо?

– Было. Надо. Затем, что завтра они трижды подумают, стоит ли приходить с камнями к моему дому…

…или возьмут с собой не камни, а огненные артефакты, из тех, которыми разжигают доменные печи. Но об этом она Анне не скажет.

– Страх – обоюдоострое оружие, – Глеб обошел мотор и, открыв дверь, устроился на пассажирском сиденье. – Он может спровоцировать людей. А может предупредить.

Поверила ли?

И… нет, не испугалась. Он бы почувствовал, испугайся Анна. Она была встревожена, неспокойна, но по причинам вполне понятным.

– Детей стоит отослать.

– Не уверен.

Анна не спешила заводить мотор. Она положила обе руки на руль, прикрыла глаза, будто прислушиваясь к тишине, которая воцарилась на площади.

– Думаешь…

– Дом защищен, – Глеб мягко коснулся руки.

Кольца.

Светлая полоска металла на светлом же пальце. И смотрелась она вполне гармонично. Платина, золото… какая разница? На золото заклятье даже легче ляжет.

– В нем находятся четыре мастера Смерти. Это много, Анна… это больше, чем будет в пути или Петергофе. И это наш дом.

Она кивнула.

И сказала:

– Всем уезжать нельзя, верно?

– Верно.

– И мне особенно…

Глава 23

Анна никогда не любила людей.

И отец не любил.

Она это знала совершенно точно. Память сохранила и язвительные его высказывания о глупости пациентов, и нетерпимость к чужим грехам, которую теперь Анна вполне себе понимала, хотя и не разделяла. Но дело не в том.

Анна не любила людей.

Мирилась с чужим присутствием, отделяя себя от прочих, и люди, словно чувствуя эту незримую границу, редко решались нарушать ее. Они держались в стороне, даже когда граница существовала лишь в воображении Анны. Должно быть поэтому и не появилось у нее подруг, таких, чтобы сердечных, чтобы доверить им и тайны, и надежды… впрочем, и тайн-то особых не было.

А надежды…

Надежда одна, но такая, в которую самой-то поверить боязно.