Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 51)

Арвис захихикал.

Сашка же под столом скрутила фигу, и Миклош отвернулся, сделав вид, что совершенно не при чем. Но навряд ли спустит подобное оскорбление.

Глеб поднялся.

Прошелся по комнате, и ученики заерзали, чувствуя неладное.

– Мне бы хотелось думать, что я имею дело с людьми, которые, пусть и не являются взрослыми, но все же худо-бедно способны осознавать, что они делают. И чем чреват тот или иной поступок.

А стекло треснуло.

Трещинка начиналась у рамы и расползалась, ветвилась, создавая на мутноватом старом стекле причудливый рисунок.

Стекла все поменять придется.

И решетки поставить. Заговоренные. И замки на двери… хорошая мысль, однако. Расселить всех и запереть. А открывать только на учебу. Жаль, не получится.

– Конечно, ваш возраст таков, что полностью за свои действия вы отвечать не способны.

Дружное ворчание было ответом.

Как же, признают они, что еще дети. Илья вытянулся, губу оттопырил, выражение лица сделалось презрительно –равнодушным, только маске этой нелепой Глеб не поверил. Шурочка привычно вцепился в парту и потупился. Вот он, кажется, был совершенно не против считаться ребенком.

Курц… будто и не слышит.

– И это приводит меня к весьма логичному выводу о необходимости более плотного контроля за вами и вашим поведением. Арвис, будь любезен, перестань строить из себя дикаря.

Арвис молча сполз со стола.

– Особо меня волнует ваше отношение к силе. Та легкость, с которой вы эту силу используете, говорит лишь о том, что вы не относитесь к ней серьезно.

– Дык… – Игнат вздохнул. – Сила ж…

Он стиснул кулак, и тьма поползла по пальцам, она карабкалась выше и выше, едва касаясь кожи, и казалось, что руку его подернуло мутноватым туманом.

– Она же ж… как же ж…

– Вот так, – Глеб потянулся к этой тьме, а после закрыл глаза, сосредоточился и выпустил собственную, позволив ей расплескаться от края до края. Она отозвалась охотно, полилась темною волной, коснулась стен и отпрянула, будто не желая измараться.

А после обернулась.

Глеб чувствовал каждого, почти как накануне.

Миклош, который умел притворяться внимательным, не опускаясь до подобострастия. Три года в приюте научат многому. И он не прятал заточек под матрасом, зная, что все одно найдут. Ему, если подумать, и подушки хватит. Подушка легкая.

Безопасная с виду.

А если положить кому на лицо… нет, не для того, чтоб удушить, Миклош меру знает, но чтоб показать, где и чье место.

…Арвиса он не тронет. Нелюдь силен и хитер, а главное, не знает правил. С него станется когти пустить. Богдан… тоже папеньке нажаловаться может, а папенька у него из высоких. С ним нельзя ссориться. С ним выгодней быть рядом, дружить.

Илья фартовый, таких Миклош чуял и научился обходить стороной.

Девка…

Тьма окружила.

Стала густой. И до Глеба донеслось эхо страха. И боли. Шаг, и он оказался рядом. Положил руку на узкое плечо, произнес тихо, так, чтобы услышала она и еще мальчишка, недавно полагавший себя самым умным.

– С ней не стоит шутить. Она только и ждет, когда ты оступишься, когда сделаешь что-то настолько отвратительное, что станешь принадлежать ей.

Миклош сглотнул.

Он теперь слышал тьму, свою собственную, пока слабую, но уже обладающую голосом. Она то лепетала, то смеялась, то звала.

– Я… я… а они… думаете, я сам? Я им сказал, чтоб тихонько сидели… я выполз глянуть, только глянуть… чтоб знать, ушли погромщики или нет. Я должен был. А она… они… за мною… и я не увидел.

Тьма слепила двух девочек, одна другой меньше.

Они держались за руку и стояли, просто стояли.

– Там… еще были… пьяные были, дурные… и я бы тихонько, а они испугались, заплакали… Маженка заплакала… их увидели.

Он говорил теперь быстро, отворачиваясь, но тьма переставляла свои игрушки.

– Их… поймали… я ничего не мог сделать! Я ничего…

– Не мог, – согласился Глеб. – Тогда ты ничего не мог сделать.

Мальчишка судорожно вздохнул.

– Но сейчас-то можешь.

– Что?

Тьма осторожно выплетала косички, и черные банты на них, она была нежна, бережна даже.

– Быть человеком, – Глеб отпустил плечо, которое мелко подрагивало. Кажется, мальчишка плакал. – Ту боль, которую ты причиняешь, тьма вернет тебе же. Со сторицей вернет. Поэтому думай прежде, чем использовать силу. Любую силу.

Хотелось бы думать, что он понял, но…

Илья пялился во тьму, в руке его порхал очередной нож.

– Она опять… привела… сказала, что домой не будет, а привела… и надо сидеть тихо, чтобы не мешать. Они злятся, когда меня видят, – Илья отвернулся от чего-то. – А когда злятся, то и зашибить могут.

– Это в прошлом.

Клинок замер в пальцах.

– Я ее ненавидел. И ждал. Сидел целый день и ждал, ждал… жрать хотел… она иногда оставляла еды, а иногда нет. И тогда я пил воду. Если она тоже не забывала ее оставить. Бабам нельзя верить.

– Не всем.

– Лгут… обещала, что купит пряник. Всякий раз обещала, что, если буду тихо и не мешаться, то купит. Ни разу… первый я спер. Поймали. Били.

– Больше тебя никто не тронет.

– Побоятся, – у него было собственное мнение. – Я буду мастером…

– Если сумеешь с собой справиться.

– А если нет?

Глеб позволил тьме стать плотной, как та подушка. Она обняла мальчишку, проглотила его, смела щиты равнодушия, которые он так тщательно взращивал. И почуяв страх, лишь плотнее сомкнула объятья. А Глеб сказал:

– Не всем ученикам удается справиться с собственной силой. А оставлять в живых мастера, который представляет потенциальную опасность, неразумно. Надеюсь, ты это понимаешь.

Илья всхлипнул. А вот Шурочка плакал навзрыд, повторяя:

– Я не хотел, я не хотел… я…

– Не хотел, – Глеб обнял его. – Но так получилось. Теперь нужно сделать так, чтобы не сила решала, кто достоин смерти, а ты. Ты сумеешь справиться с ней?

Всхлип.

И совесть мучит. Мальчишка не готов встретиться со своими страхами, но… когда? Как долго беречь и не получится ли в итоге лишь хуже?

– Сумеешь, – Глеб тронул мягкие волосы. – Мы поможем. Все поможем. Только… если кто-то станет тебя обижать, ты мне расскажешь, ладно?