Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 98)
Волкодлачиха заскулила.
Ее сотрясала дрожь, а небо тряслось вместе с нею, принимая сухие удары молний. Ветер скользнул по парку прозрачной лапой, сгибая дерева, сдирая с них пропыленную листву. И швырнул в лицо колдовке.
— Она прощала ему все… естественно, из любви… пьяные загулы… девиц непотребных… одна заразила его дурною болезнью, а лечиться пришлось и сестрице. Она пришла за лекарством ко мне, потому как идти к медикусам было стыдно.
На руках проступали жгуты мышц. И кожа лопалась, чтобы после стянуться, прорасти уродливой косматой шкурой. Сгорбленная спина сгорбилась еще больше под тяжестью остова… плечи стали шире.
— И я помогла. Я ей сразу сказала, что надо избавляться от такого мужа. Ему нужно было лишь приданое. Но деньги закончились, а жена осталась. Он сказал, что именно она во всем и виновата… но она терпела… упреки, побои… новую болезнь… терпела и любила, пока этот ублюдок не добрался до ее дочери… ей было годик… плакала громко, а у него с похмелья голова болела…
Нож в руке сделался тяжел.
И ноги точно свинцом налились. И страх поселился, где-то в животе… вспомнилось вдруг, как он туши разделывал, подвешивал на крюк. Ставил таз, ногою ровнял. А после деловито вскрывал одним движением. И в таз валилась лиловая требуха…
— Он сломал ей шею и выставил все несчастным случаем. У него имелись приятели… думал, дорогая жена и это простит, а она решила отомстить… всем: что ему, что его приятелям…
Каролина раскрыла ладонь.
— Надо же… а говорили, что на неделе сухо будет.
Дождь пах сараем, тем самым, старым и полуразвалившимся, в котором обретались свиньи. И требухою. Волкодлачьей сырой шерстью.
Дорогой.
Камнями.
Гавриил закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
Время стало тягучим. И страх ушел.
…в круге серых камней было спокойно.
…ветер пел вот также, как сегодня, почти также… о дорогах и людях, о том, что мир огромен и где-то есть в нем место и для Гавриила…
Он вскинул руку, и колдовкино куцее проклятие разбилось о ладонь.
Сознание вновь раздвоилась, и на сей раз Гавриил почти не испытывал неудобства. Он был собою, тенью размазанной, слишком быстрой для твари, пусть и пыталась она поймать.
Огромна.
Страшна.
Быстра для подобных себе… сколько ей лет? Не одна сотня, и душ загубленных — тоже не одна, может, что сотня, может — тысяча… кого по праву, кого нет — не Гавриилу судить.
Он был.
И не был. Он чувствовал гнилое дыхание волкодлака. И вой слышал. И вкус воды ощущал, солоноватой, будто небо и вправду разрыдалось.
Скользкую рукоять ножа.
Шерсть волкодлачью спутанную… еще удивиться успел, хоть и было удивление вялым, отчего шерсть эта спутанная, когда успевает только, ежели волкодлачиха лишь оборотилась… но тот, кем Гавриил тоже был, пусть и не имел этому состоянию названия, не думал ни о шерсти, ни о вони, ни о дожде.
Он взлетел на кривой волкодлачий хребет и стиснул коленями шею. Деловито ухватил за ухо. Потянулся, и так, что собственное тело Гавриила опасно захрустело. Небось после вновь мышцы ныть будут. Но он, другой, никогда-то о мышцах не думал. Он вогнал клинок в массивную шею, аккурат там, где заканчивалась голова.
Мяконькое место.
И шкуру сталь пробила, будто бы была эта шкура бумажною. Нож слегка увяз, наткнувшись на кость, но привычно соскользнул ниже, втыкаясь между черепом и позвоночником…
Волкодлачиха дернулась.
Она еще жила, вернее, пребывала в той не-жизни, которою одарила ее сестрица. И шею вытягивала, норовя добраться до Гавриилова колена, и скребла когтями по траве… и выла… и на бок валиться стала медленно, тяжко. Гавриил, вернее, тот, кто еще был им, успел соскочить, прежде чем волкодлачья туша рухнула на траву.
И от нового заклятия отмахнулся.
А после шагнул к колдовке.
Она все же испугалась… и отступила, попятилась, поднимая юбки…
Закричала.
Голос ее, какой-то чересчур уж громкий, заставил Гавриила поморщиться.
— Не н-надо, — попросил он и для надежности закрыл колдовке рот рукой. Она, непокорная женщина, не желающая понять, что ей же будет хуже, если не замолчит, пыталась вырваться.
Отталкивала. Царапалась.
— П-пожалуйста, — в нынешнем состоянии речь человеческая давалась Гавриилу очень тяжело, — н-не н-надо. К-кричать н-не н-надо.
Отпускало.
Сила уходила приливною волной, оставляя тело изломанным, искореженным даже. И Гавриил вдруг понял, что колдовку не удержит… и она поняла, оттолкнула… вырвалась…
Сбежала бы, но серые фигуры выступили из дождя.
— Помогите! — Каролина бросилась к ближайшей, всхлипывая, заламывая руки. И вид притом имела горестный. — Он… он хотел меня убить…
И пальцем на Гавриила указала.
— Разберемся, — вежливо ответил ей младший следователь Тайной канцелярии. Фетровая его шляпа успела промокнуть насквозь, впрочем, как и костюм, а оттого собою зрелище он являл прежалкое. И осознание сего наполняло сердце следователя глубокой печалью.
— Он… он… вы не представляете! — Каролина всхлипнула и повисла на мокром рукаве. — Он управлял волкодлаком… он натравил его…
— Разберемся, — прервал словоизлияния дамочки следователь, а саму дамочку передал в надежные руки подчиненных. Сам же подошел к волкодлачьей туше, которая растянулась на газоне и, окинув ее размеры — немалые, следовало сказать и для этакой тварюки, — головою покачал: мол, эк оно предивно приключается. — Будьте добры, положите оружие.
К объекту, каковой, ежели по нонешней ситуации, объектом и не был, но являлся уполномоченным представителем королевской полиции, а посему вполне мог стать причиной многих неприятностей, которыми грешат межведомственные разбирательства, он подступался осторожненько.
Актор аль нет, но пока парень производил впечатление душевнобольного.
Стоит в одних подштанниках, нож в руке сжимает.
Нож, что характерно, махонький, да и сам-то паренек, как ни гляди, особо впечатления не производит… ни бицепсов, ни трицепсов, ни прочих приличествующих герою цепсов. Тощий. С животом впалым, с ребрами выпирающими.
И горбится.
Даром что в крови…
— Положите нож, — ласково-ласково попросил младший следователь, который, не глядя на невзрачность этого типуса, не обманывался. Небось не силою слова оный волкодлака уложил…
— Отдай ножик, Гаврюшенька, — присоединился к просьбе Евстафий Елисеевич.
И сам подошел.
Руку протянул.
Нет, про познаньского воеводу говорили, что человек он лихой, бесстрашный, но вот бесстрашие — одно, а неразумное поведение — другое. А ежель этому блажному примерещилась бы нежить какая? И пырнул бы он Евстафия Елисеевича в его недавно медикусами выпотрошенное брюхо?
Небось младший следователь умаялся б потом объяснительные писать.
А главное, что интересно, где это в парке Евстафий Елисеевич зонт взял? И галоши… глянцевые галоши из наилучшего каучука… и поверх тапочек.
Предусмотрительный.
Младший следователь тяжко вздохнул и воротник пальто поднял.
Благо нож Гавриил все ж вернул.
— Ему придется проследовать для дачи показаний… — Это младший следователь произнес без особой на то надежды. И ожидания его оправдались.
— Отчет мы вам пришлем, — ответил Евстафий Елисеевич. — Ежели пришлете протоколы допроса…