Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 97)

И лицо черно, проросло дурной травой, волосяным корнем… и она на руки свои глядит, усмехается:

— Вот и… князь, чтоб его… недотравила.

— Упущеньице, — согласился Аврелий Яковлевич. — Что ж ты так?

— Так не я ж… люди… мне отсюда ходу нет… сама бы… — Из глаза выползла черная нить, чтоб к щеке прилипнуть. — Вот и все, да?

— Кто ж его знает? — ответил Аврелий Яковлевич.

Силы и в нем не осталось, той, даденной взаймы Аврельке, мальчишке, батькою проданном, чтоб младшие жить могли… а другая вот была еще. Только и ее тянула проклятая трава.

— Все. — Она улыбнулась.

Хорошо она улыбаться умела. Ласково.

— Я умираю… и ты умираешь…

Может, и так оно.

Да только все одно не страшно, холодно только. И холод заставляет прижимать к себе хрупкое ее тело, легкое.

— Не смотри на меня… я…

Стареет.

Уходят дареные годы песком, водой… грохочущей грозой, которая почти выметнулась в другой, настоящий, мир.

— Это ничего… для меня ты всегда была красавицей.

— Ничего-то ты в красоте не смыслишь… — Бледная кожа рассыпается пеплом, остается на пальцах, на губах, кисло-сладкая, терпкая, с запахом лилий.

И только нити чужого проклятия падают на траву.

— Может, и так… хочешь, поцелую?

А глаза прежними становятся.

Ненадолго.

— Хочу… у тебя еще получится уйти.

Может, и так, да не привык Аврелий от смерти бегать. Да и…

— Дурак ты…

— Какой уж есть.

Слова тают.

И мир этот, неправильный, вывернутый наизнанку.

И мертвяки. Небо почерневшее, опаленное. Луна… а волки все же воют. Или кричат? Какая разница, главное, что она уже почти и не дышит. Голову на плечо положила.

Спит.

Можно представить, что спит. И он, Аврелий, тоже уснет…

Вот и чего этой смерти бояться-то?

ГЛАВА 27,

в которой гремят грозы и воют волкодлаки

Возмездие приходит безвозмездно.

Воздух смял Гавриила, размазал по дорожке, которая, казалось, ожила, поднялась жесткою лентой, норовя захлестнуть, спутать и вцепиться гравийными тупыми зубами.

— Нет, сестричка… — Сквозь шум в ушах доносился ласковый голос Каролины. — Его трогать нельзя. Ты же помнишь. Мы договаривались…

Глупая.

Разве с волкодлаком можно договориться?

А губы в крови, и горлом идет… и запах ее острый, лишающий самого Гавриила способности иные запахи различать, дразнит волкодлака.

Надо встать.

И хоть ломит все тело… а руки дрожат… если помрет, то смерть эта будет позорной… запутался в юбках… и шляпка треклятая на затылок съехала, а ленты ее в горло самое впились. Этак и задохнуться недолго.

Шляпку Гавриил содрал.

И платье нелепое. Ныне-то прежний план представлялся глупостью неимоверной… в юбках охотиться… а еще и колдовка… про колдовку не подумал.

— Гляди ты, — восхитилась Каролина, прижавши пальчик к губам. — Какой крепкий, а с виду-то хилым казался, дунуть — и то страшно… видишь, дорогая, до чего опасно недооценивать людей.

Небо дрожало.

И та, вторая, слышала дрожь. Струну, натянутую до предела… небо поблекло.

Луна покосилась.

Мигает.

Двоится… или это в глазах…

А колдовка пальчиком помахала, мол, не шали, Гавриил, все одно ничего-то ты не способен сделать. Против двоих-то… и смешон ты в исподнем.

С ножом в руке.

Кто с ножом на волкодлака ходит?

— Ты, — он вытер кровь рукою, размазал только, — ты его ревнуешь… к другим женщинам…

— Кого? Зусека? — фыркнула Каролина. — Было бы что ревновать…

— Ты его не любишь. Но ревнуешь. Он твоя собственность… должен был видеть только тебя… желать только тебя… а ему…

— Хватит! — Колдовка вскинула руку, да только ничего не произошло… разве что небо вдруг содрогнулось. Загудело, будто по нему молотом саданули.

— И сила твоя заемная… ты ее обратила?

Летиция стояла, обхвативши себя руками, будто пытаясь удержаться на грани. Крылья носа ее подрагивали. А губы кривились не то в усмешке, не то в оскале. В глазах появлялась и исчезала характерная желтизна.

— Ты… она не желает быть такой… — Гавриил переложил нож и отряхнулся. Наставника злила эта его повадка, каковую он именовал собачьею, а Гавриил не мог вот избавиться.

Пороли.

Учили. А он все одно не мог.

— И мне жаль будет ее убить.

— Н-нет, — с трудом разжала губы Летиция. — Йа… с-сама… з-захотела… с-сама…

Она пригнулась, будто намереваясь встать на карачки, и плащ соскользнул. Что ж, не одному Гавриилу ныне по парку в исподнем бегать. Правда, девица эта вовсе была нага, но нагота нисколько не смущала ее.

Видать, у волкодлаков иные представления о приличиях.

Небо полоснуло молнией, яркой, быстрой, что удар хлыста. И голос грома заставил волкодлачиху содрогнуться. Покачнувшись, она почти упала, но устояла в неестественной странной позе, опершись на собственные руки. И руки эти сделались вдруг длинны, вывернулись запястья, вытянулись пальцы, проросли когтями.

— Захотела. — Каролина за переменами наблюдала с вялым интересом, верно, не единожды случалось ей становиться свидетельницей их. И мука на лице сестры, которое медленно плавилось, будто бы кто-то незримый наспех лепил из этого лица новое, стирая прежние черты, вдавливая новые, нисколько не трогала ее. — Она желала отомстить… знаешь кому? Мужчине, который полагал себя не просто сильным, но всесильным. Она имела глупость выскочить замуж… по любви, конечно… по такой любви, которая заставляет терять голову.