Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 54)
Если над вами постоянно смеются — значит, вы приносите людям радость.
Евдокия ждала ужаса, а его все не было и не было…
Зато были болота.
Бескрайние.
И не такие… ей случалось бывать на болотах, и помнит распрекрасно, что дух их тяжелый, что моховое разноцветье. Выцветшие кочки, низкие гряды, будто борозды, оставленные огромным плугом, быть может, того самого Вевельского цмока, которого вдовий сын заместо коня запряг, окна трясины, затянутые зеленою травкой.
Так и манят подойти.
Но и эта зелень какая-то грязная, будто бы купюра, во многих руках побывавшая, заросшая что потом, что грязью…
И глядеть неприятно.
Глядеть нужды не было. Яська уверенно шла по одною ей видимой тропинке и песенку напевала, а какую — не различить. Евдокия прислушалась интереса ради и еще для того, чтобы не слышать болота.
Оно играло с нею.
Со звуками.
Вот вздохнет кто-то рядышком совсем, за спиною даже. Обернешься — никого… а это не вздох, это поднялся, потревожив лживую зелень, пузырь газа… или вот шаги… издали, и быстро так, ни дать ни взять бежит кто, нагоняет. Но глянешь — и снова пустота.
Сигизмундус бредет, ногу за ногу цепляет, бормочет под нос, не то ругается, не то окрестные красоты изучает. Остановился, сунул руку в кочку и жука вытащил. Дохлого.
— Чудесный экземпляр! — возвестил он громко, так громко, что и Яська обернулась.
— Брось, — велела она, и Евдокия кивнула, присоединяясь к этой, несомненно, разумной просьбе.
— Как можно? Вы только посмотрите… представитель редчайшего вида…
Представитель редчайшего вида вдруг задергался и извернулся, норовя сомкнуть на Сигизмундусовом пальце острые жвалы. А потому был немедля отброшен с неподобающим для ученого мужа визгом. Впрочем, жертвовать членами тела за-ради науки не был готов ни Себастьян, ни Сигизмундус при всей его любови к изысканиям.
— Здесь лучше ничего не трогать. — Яська руки в карманы сунула. — Из живого только кабаны да вороны… но и те… нехорошие.
Она и воротник куртки подняла.
Издали донесся волчий вой, заставивший Евдокию вздрогнуть.
— Да они в последнее время попритихли. — Яська к волкам отнеслась без особого страха. — Прежде-то, бывало, порой из дому и носу не высунешь… кружат… приглядываются… на самом деле еще те твари… говорят, что людьми некогда были…
— И вы верите? — Сигизмундус последовал Яськиному примеру и руки в карманы спрятал.
Так оно надежней.
Ему, если подумать, эти руки в ближайшей перспективе очень нужны будут. Ему ими научный труд писать. Или книгу. Он еще не решил, главное, что и то, и другое обязано прославить Сигизмундуса настолько, чтобы имя его попало в анналы человеческой истории.
Себастьян хмыкнул, но комментировать сие желание не стал. Пускай себе.
— Ну… не знаю… — Яська шаг замедлила. — Как-то… мы в деревеньку пришли одну… не подумайте, брат мой людей не трогал. Ему и тут добыч и хватало.
— Тогда зачем пришли?
— Одною добычей жив не будешь. Зерно нужно. Мясо. Мыло. Масло… да много чего еще. Нет, нам с большего присылали всякое, да мелочовки разной проще было на селе купить. Мы и ходили. И просто… к людям охота. Когда целыми днями только вот… — она обвела рукой болото, — то и начинает мерещиться всякое-разное. Вот и… отдыхали.
Сигизмундус слушал вполуха, ему сельские радости местных разбойников были мало интересны. А вот Себастьян понимал распрекрасно, о чем она говорит.
Таиться — самое тяжкое.
Когда от людей, когда рядом они и такая недоступная обыкновенная жизнь. Сельская ли, городская, главное, что руку протяни — и вот она, рядышком совсем. Да только тебе в нее нельзя, потому как где-то там петля, и плаха, и листовка о том, что господина этакого разыскивает полиция королевская по совокупности злодеяний, совершенных… и стоит из укрытия нос высунуть, как найдется добропорядочный гражданин, который оный нос опознает.
И надо бы сидеть. Ждать. Да не у всех сил хватает, потому как чем дальше, тем сильней тяга эта.
— Вот… у нас со старостою тем сговорено было, что, когда из военных никого рядом нету, тогда он нам сигналу давал… мы приходили… и в тот раз пришли… — Яська остановилась у мертвой березы. От дерева остался ствол в потрепанной чешуе белой коры да пара ветвей, вытянувшихся к небу, будто бы она, береза, молила о пощаде. Только вот Серые земли никого не щадили. — Пришли, а там… стая первая заглянула… в дома входили… не через крышу… не через окна… туточки крепкие дома ставят, чтобы, если что, можно было отсидеться. А у них не вышло.
— Всех убили? — поинтересовался Сигизмундус, не из любопытства, точнее аккурат из него, но не обыкновенного, обывательского, а научного.
— В том и дело, что не всех. Вдову одну, про которую баили, будто бы колдовка она, задрали. И мужика, который… из пришлых… он там недавно поселился, а как вещи его разбирать стали, то нашли… всякого…
Вой стих.
И все одно Евдокия прислушивалась, уже к тишине. Чудилось — рядом они.
Он.
И если Лихо… узнает ли? А коли не узнает, то… убьет? Страшная смерть, лютая, и боязно, до слабости в коленях боязно, потому как нет в Евдокии ничего героического. Да только все одно не отступится. Пойдет. Шаг за шагом.
Главное — встретиться, а там уж как-нибудь…
— Семерых они взяли. И за каждым что-то да нашлось… недоброе. Тут на границе добрых людей вовсе не много. Сюда те идут, которым терять нечего. И тогда-то мне сказали, что люди те… ну, которых волки… они сами виноваты. Меру грехов своих перебрали.
— Какую? — Сигизмундус остановился и, выпрямившись во весь рост, обвел пустоши взглядом. Вид у него при том сделался героическим донельзя. — То есть, объективно говоря, хотелось бы понять, в чем именно меряют грехи…
— У Пастуха спросишь, — усмехнулась Яська. — Если встретится, доведет. Он волкам говорит, кого можно брать, а кого нет… прежде его частенько видывали. И тем разом староста говорил, что Пастух был… в деревню вошел и стал у колодца. Стоял. Читал из книги своей… а они как закончили, то посели и слушали…
Волчий вой донесся уже с другой стороны, и, как показалось Евдокии, волки подошли ближе. Но Яська на то внимания не обратила, и, значит, не след ждать беды…
Да и то, какие за Евдокией грехи?
Стяжательство?
Или гордыня? Или еще какие, мало ли что человек за собою не видит? И как знать, может, в глазах Волчьего пастыря, ежели у него глаза имеются, оные грехи куда тяжелей иных, обыкновенных?
— Правда, поговаривают, что сгинул он… а волки с той поры и присмирели, будто ждут чего…
— Кого, — поправила Евдокия.
— Что?
— Ничего… это я…
Они появились из ниоткуда, серые тени, мелькнули и вновь исчезли. И не понять, совсем ли ушли, либо же прячутся в туманах, идут по следу почетным сопровождением. Яське тоже неуютно сделалось. Зашагала быстрей. И болото под ногами ее захлюпало.
Евдокиины ботинки промокли. И носки шерстяные.
И холодно ногам, а голове жарко. Воздух спертый, будто бы не на болоте они, но в преогромной стеклянной банке, будто лягухи заперты… но лягухам легче.
— Стой! — Яська выкинула руку и огляделась. — Недолго уже… наверное. Тут никогда не угадаешь, сколько идти надобно. Но со мной они обычно не шутят…
Дорога появилась из болота.
Шаг, и уже не расползается под ногами гнилая шуба мхов, но каблук ударяется о камень. Крепкий камень. Гладкий. Наезженный.
И дорога не выглядит старой, напротив…
— Интересный феномен. — Сигизмундус присел и камень пальцем поскреб. — Обратите внимание, кузина… дороге лет триста, а выглядит…
— Тут время иначе идет. — Яську дорога нисколько не удивила. Только ногой постучала, стряхивая с сапог грязь. — Бывает, что день пролетит, а если снаружи, то и неделя вся. А бывает, что и наоборот. Но поспешить стоит. До дому верст пять осталось… в лучшем случае.
Пять верст это много? Или мало?
Если пешком, то довольно… особенно по жаре. И главное, что идешь, идешь, а будто бы на месте стоишь. Дорога протянулась стрелою, прямая, хорошая. И вроде бы по такой идти в удовольствие должно бы, но никакого удовольствия Евдокия не испытывает.
Усталость только.
Желание отдохнуть. Это же нормально. Она ведь женщина, а женщины устают… и что плохого в том, чтобы остановиться хоть ненадолго? Минута… другая… или пять. Пяти минут ей бы хватило.
— Дуся, соберись! — Себастьян не позволил остановиться. — Не знаю, что с тобой происходит, но это надо прекращать.