Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 53)
И во все горло, сколько сил оставалось, заорал:
Дом содрогнулся. А Шаман закашлялся. От кашля ломило грудь, и камни внутри грозили расколоться. Ничего. И хуже бывало, небось… в тот раз, когда его, молодого да лихого, под плети подвели… казалось, что живьем шкуру снимут. Не сняли.
И тут дойдет.
Голос его наполнял и переполнял подвал, стены которого мелко дрожали. И боль в груди отступала, сердце и то забилось ровней. Значит, и вправду дойдет. Сумеет.
Не святой, нет… разбойник обыкновенный, имя которого небось только полицейские архивы и сохранят. А для прочих он — Шаман… был Шаманом и помрет также… или не помрет, но сгинет таинственным образом, станет одною из разбойничьих гишторий.
Спустился.
Все, как прежде, как в тот, самый первый раз, опосля которого Шаман в подвал-то и не заглядывал. А ведь помнит, холера этакая, все помнит распрекрасно. И стены эти красные, будто и не гранитные, но из плоти живой, и факелы, которые горят, горят огнем бездымным. От него жара нет, а света хватает… и не погаснут, хельмова сила, никак… верно, до скончания мира или места сего, проклятого, гореть станут.
Пол белый, будто мукой посыпанный. Шаг ступи — и поднимется облачко, а после осядет, сотрет твой след.
Пара шагов, и вот уж сам не знаешь, куда идти: скрылась за пологом тьмы дверь. В тот раз Шаман решил было, что не выберется. А ноне и выбираться не хотел.
Вытер губы рукой.
Голос вдруг исчез. Ничего, и без голоса справится.
Дойдет, переступая черту за чертой… знаков на полу множество, бурые, кровью черченные, а чьею, о том думать не надобно. Главное, что сильна та кровь, ежели проступают знаки сквозь белую порошу. Она-то пытается затянуть, наползает на линии, да только одни скроет, и другие проступают.
Вот же ж… хозяева давно ушли, а сила осталась.
Шаман добрался до каменных низких столов.
Первый обошел.
Старик, на нем лежавший, был уродлив. Крючконос, желтокож. Рот раскрыл в немом крике, и видны что глотка его побелевшая, что распухший язык. Глаза раскрыты, и веки слабо подрагивают.
Жив.
Пронизан каменными шипами, а все одно жив. И грудь слабо вздымается. И пальцы скукоженные, обтянутые тонкой пергаментной кожей, подрагивают. Того и гляди, вцепятся в гранитное неудобное ложе.
Нет. Не этот…
А вот и второй… княжич? Князь? Имени Шаман не знал. Ежели б захотел, то мог бы. В доме осталось множество вещей, но он… боялся?
Боялся.
Как будто уже тогда знал, что придется сделать. И вот теперь стыдно было.
— Я… только один… на всех… не смогу… — Слова давались с трудом. И слышал ли их мужчина, распростертый на шипастом ложе?
Слышал.
Смежил веки. Вздохнул будто бы. И губы дрогнули. Прислушайся, Шаман, и услышишь…
И вправду услышал, пусть бы единственное это слово далось с немалым трудом:
— Зигфрид…
Это паренек, тот, которого приковали к последнему алтарю. И бился он, пока силы были. Были да ушли. А лицо хорошее… чистое лицо с мягкими, несколько девичьими чертами. Небось смеялись над ним… над Шаманом тоже смеялись, пока не поняли, что за этакий смех кровавой юшкой платить приходится.
Дышит?
Дышит. Часто. И слышно даже, как клокочет в горле крик. Сам-то выгнулся, точно и ноне не оставил дурные мысли о свободе…
— Зигфрид, значит. — Шаман провел пальцами по бледному лицу и понял, что больше не чувствует прикосновений.
И лица этого.
А значит, пора.
— Вставай, Зигфрид. — Он взял паренька за бледные руки, потянул. — А ты отпусти… я за него полежу.
И дом послушал.
— А ты, Зигфрид… ты найди эту тварюку… у тебя получится.
Мигнули факелы, показалось, что погаснут вот-вот… ан нет, вновь вспыхнули, ярче прежнего. И таким жестким вдруг сделалось княжеское ложе. Но о том Шаман подумать не успел, поскольку накрыло его волной горячей боли…
…шкуру сняли?
…не самое это худшее, когда шкуру снимают… бывает, что и больней.
Он не видел, как корчится на полу молодой князь Стриковский, зажимая себе рот, чтобы не кричать, и все же кричит, и давится криком, который вязнет в красном граните стен. Он катается по полу, оставляя на камне и кровь, и клочья шкуры.
И когда наконец затихает, то лежит долго, мертвым кажется.
Но Зигфрид жив.
Он дышит, удивляясь этой своей способности и тому, что сердце в груди бьется неровно… и что пальцы шевелятся, а под ними ощущается прах.
Зигфрид знает, что белый порошок, покрывший пол, столь похожий на муку, мука и есть.
Костная.
И он пробует ее на вкус.
Смеется.
И вновь захлебывается, но уже смехом.
Встает на четвереньки.
— Я… — Первое слово дается с немалым трудом. И Зигфрид заходится в кашле. Его выворачивает на костную муку, что держит тенета чужого заклятия, на пол, расчерченный еще прадедом его, выворачивает слизью и черной свернувшейся кровью.
— Я… ее… найду.
Он встает.
Он чувствует, как где-то там, за стенами дома, занимается рассвет. И жаждет увидеть его — первый рассвет за прошедшие годы. Зигфрид даже не знает, сколько их минуло.
Много.
И он прожил каждый день, каждый миг в агонии, которая длилась и длилась… и продлилась бы еще вечность, если бы не тот, кто заменил его на жертвенном ложе.
Хорошо.
Князья Стриковские помнят свои долги.
ГЛАВА 16,
где повествуется о новых знакомствах и гостеприимных хозяевах