Екатерина Лесина – Ловец бабочек (страница 64)

- А может… - панна Дидюкова прижала к груди отрез тончайшего крепа, расшитого серебряными маргаритками. – А может, он вовсе не посланец Хельма…

- А кто тогда? – хором поинтересовались панна Ошуйская и панна Гуржакова.

- Не знаю… может… может, он одинокая душа… - глаза панны Дидюковой заволокла пелена романтизма. – С юных лет отверженный… проклятый… обреченный жить в одиночестве, не знающий, кому доверить страшную тайну…

Она всхлипнула даже от жалости к неведомому человекомышу, но креп отложила в стороночку и потянула к себе полосатый батист. А и славная-то тканюшечка, даром, что тонковата на зиму… но полосочка беленькая, полосочка зелененькая. Если только блузон заказать. Блузон батистовый.

А юбка из шотландки.

В журнале панна Гуржакова этакую видела.

- И вот однажды узревши вас, - батист обтянул впалую грудь панны Дидюковой, которая, будто и не догадываясь о собственной костлявости, а может, почитая ее вовсе достоинством, носила наряды, оное достоинство подчеркивавшие. – Он осознал, что влюбился…

- От так, разок поглядевши?

На сей счет панна Гуржакова испытывала пресерьезные сомнения. И ухвативши за кусок полосатого полотна осторожненько потянула к себе. Ей батист нужней. Ей дочку замуж выдавать. А панна Дидюкова уже замужем. И вообще, на ее мослы что ни напяль, все торчать будут.

- Почему бы и нет… - несмотря на романтичный настрой, расставаться с полюбившимся отрезом панна Дидюкова не собиралась.

И дернула на себя.

Но панна Гуржакова не даром слыла женщиной во всех смыслах серьезною, а потому лишь покрепче сжала батист, который вдруг стал неимоверно ей нужен.

- А что, - панна Ошуйская спросила нервозно, - думаете, в меня нельзя влюбиться с первого взгляда?

- С первого, - решила быть доброй панн Гуржакова. – Можно.

И добавила чуть тише:

- Но потом бы он все одно пригляделся б…

К счастью, услышана она не была, ибо панна Дидюкова, вдохновленная поддержкой, продолжила:

- И вот он, несчастный влюбленный…

…тут панна Гуржакова искренне с нею согласилась, ибо человек, который влюблен был в панну Ошуйскую, вне всяких сомнений был несчастен. А то как иначе скажешь?

Сама панна Ошуйская росточку невысокого.

Волосики реденькие, даром, что она косы плетет, так все знают, что в эти косы она пряди накладные вплетает. Лучше уж честно, как иные, парики б носила. Личико тоненькое, носик востренький, губки гузкою куриной…

- …бродит ночами, не находя в себе сил признаться… вы, панна Гуржакова, мой батист пустите.

- Чего это ваш? – батист отпускать панна Гуржакова не собиралась. И не потому, что не могла бы отыскать иного, вона, тот, цвета давленой вишни, тоже хорош был, или еще морошковый, с перламутровой нитью, но просто терпеть не могла уступать кому-то. – Пока не куплен, он всехнешний. А вы не отвлекайтесь от великой любови. Бродит он, значится…

- Да, бродит! – взвизгнула панна Дидюкова, ткань дергая. А между прочим, батист – он к подобному обхождению не привычен. Затрещал… - Бродит и не знает, как признаться… ищет случая, чтобы узреть дорогую себе женщину хотя бы одним глазочком… да что же вы творите!

И отрез кинула.

- Чего я творю? – панна Гуржакова мигом сцапала освободившийся кусочек, притянула к себе и на руку накинула, вытянула, любуясь. – Ничего-то я не творю…

…нет, все ж морошковый лучше будет.

- А я его… - в глазах панны Ошуйской заблестели непролитые слезы. – Я его водою… облила…

Она прижала к щеке узенькую полоску кружева, но то было на редкость некрасиво, потому панна Гуржакова сразу решила и не трогать.

Пусть забирает.

- Водою – это зря… водою мужиков обливать если, то мигом разбегутся. Они ж вам, милочка, не коты…

- И крылья…

- И крылья тоже не коты, - глубокомысленно заметила панна Гуржакова спешно схвативши морошковый отрез. А заодно и васильковый, на который обратила свой взор панна Дидюкова.

Последний – исключительно из вредности.

Будут тут всякие панне Гуржаковой ткани из-под носу уводить.

Глава 15. О службах тайных

Она опасалась хранить тайны дома, а потому прятала их у подруг.

Из книги пана Бурлякова «Великолепная панночка или сто женских секретов», призванной открыть грубому мужскому взгляду некоторые особенности женского характеру.

Нольгри Ингварссон заявился в половине шестого. В дверь он не позвонил, но открыл собственным ключом, что неприятно поразило Катарину. Проснулась она, еще когда ключ упомянутый лишь повернулся в замке.

- Прошу меня простить. Не хотел привлекать внимания соседей, - Нольгри Ингварссон поклонился и протянул растрепанной Катарине позолоченную коробку из «Ромашки». – Курабье. Ваше любимое…

- И это знаете?

Курабье расхотелось.

И вообще… появилось вдруг желание подать в отставку. И уехать… а просто уехать… куда-нибудь в глушь, где заняться делом… не важно, учительницею стать или парикмахером, или вот в кондитерскую пойти, хорошая, должно быть работа, всегда при курабье.

Она запахнула полы халата.

И вспомнила, что готовить толком не умеет. И что там, с курабье, если она не способна испечь даже пирога.

- И это знаем, - согласился Нольгри Ингварссон с усмешкой. – И еще знаем, что вчера вы вернулись не в лучшем расположении духа. И что беседу имели перед этим с вашим женихом… полагаю, ныне бывшим?

Интересно, а это уж откуда…

И нет, Катарина не желает знать. У нее и сегодня день насыщенный.

- Он был крайне недоволен нашим решением, - Нольгри Ингварссон устроился на кухоньке, заняв то самое место, которое предпочитал Хелег – лицом к двери. – И всячески пытался отговорить. Его можно понять. Все-таки ревность порой толкает на поступки в высшей степени неразумные, скажем так…

Чайник.

Кружка.

Сугубо из врожденного упрямства Катарина не собиралась притворяться воспитанною хозяйкой. Хватит с нее незваных гостей. И разговоров душеспасительных, после которых в голове туман.

- Полагаете, я на вас воздействие оказывал? Нет… если бы оказал…

Вдруг на кухне стало темно.

Жарко.

И жар этот поднимался откуда-то изнутри. Катарина поняла, что еще немного и она вспыхнет. И кажется, сгорит дотла, а может и горсточки пепла не останется. Воздух закончился.

И…

И все стало прежним. Только Катарина осознавала себя словно со стороны. Вот она, растрепанная со сна, в старом байковом халате поверх ночной рубашки, стоит, опирается рукой на стол. Во второй – пустая чашка. И рука эта, скрюченная, прижимает чашку к животу.

Вот гость ее, откинулся, уперся затылком в стену, голову запрокинул, зажимает нос, из которого будто толстая красная нить торчит. Не нить – кровь…

- Простите, - чей это голос был, Катарина не поняла.

- Это вы меня простите… дурака… решил удаль показать… позабыл, грешным делом, что у вас латентный дар… будет наука, будет… - он вдруг захихикал и пальцем погрозил Катарине. – От закончится все, точно в наше ведомство переведу… толковая и с даром, а жених ваш… заиграется он… заиграется…

- Его видели с потерпевшими, - Катарина все ж присела. Есть не хотелось. Пить не хотелось.

Хотелось вернуться под одеяло и накрыться с головой.

- Кто?

- Моя соседка. Нинок… простите, фамилию не знаю.