Екатерина Лесина – Ловец бабочек (страница 63)

- Матери перечишь? – обманчиво ласковым голосом поинтересовалась панна Гуржакова.

- Не поеду, - Гражина опустила очи долу.

Она так и не решилась добавить капель в еду. Собиралась. Честное слово, собиралась… но всякий раз отступала: сомнения ее одолевали. Все ж таки родная мать… нет, не то, чтобы Гражина боялась отравить. Он не обманул бы…

Конечно, нет…

Просто успокоительное.

- Дура, - панна Гуржакова ухватила дочь за косу. – От счастья не убежишь!

Ну, это она произнесла несколько неуверенно: все ж счастье – вещь такая… да и разбирали ее сомнения. Надобно на жениха этого сперва самой глянуть, а там уже, решивши, что и к чему, за Гражинку взяться.

Коль сочтет панна Гуржакова, что Вильгельм этот или как там его, годный человек, тогда и…

…а если нет?

…может, взаправду в Познаньск податься? Столица, чай, не глухомань. А что Белялинска своих не везет, так у ней товар порченный и бесприданницы. Бесприданницы в столицах без надобности, а вот коль есть у девицы за душой помимо красоты и характеру приятственного сумма кругленькая, то и женихи сыщутся, сами прибегут.

И князь не надобен.

Может…

Нет, эту мысль панна Гуржакова отмела пререшительно. На жениха она глянет… вдруг да и вправду хорош.

…пан Вильгельм Козульский был и вправду молод. Слишком уж молод. Даже можно сказать – молод безобразно. На портрете-то он постарше выглядел, а тут… панна Гуржакова с немалым сомнением разглядывала человека, главною чертою которого была какая-то младенческая пухловатость.

И где, простите, восхитивший ее твердый подбородок?

Решительная линия губ?

Брови, которые следовало бы грозно хмурить? А у пана Козульского оные брови были приподняты в гримасе этакого удивления, будто бы он до сих пор не понимал, каким же пречудесным образом оказался в кофейне и вовсе в городе.

- Вилли – очень милый мальчик, - панна Белялинска, на сей раз явившаяся одна, без дочерей, щебетала без умолку. – Он рано осиротел…

…это хорошо, что осиротел. То есть, для него-то не очень, а вот для Гражинки – самое оно. С ее-то телячьим характером свекровь быстренько со свету сживет…

- …сам вынужден был вести семейные дела, и премного преуспел.

- Да, - промолвил Вильгельм баском и скромно потупился, ковырнул вилочкою кусок пирога. А вот ел он мало, словно бы нехотя, что было странновато, ибо пухлость его, небось, не от голоду появилась. С другой стороны, может, и хорошо?

Молодой.

Самостоятельный.

Поесть любит, и значит, не гулена… почему? А потому… и дома сидеть станет, есть кухаркины пироги с бланманжами, самое оно для Гражинки.

- У него две фабрики мыловаренные… заводик…

- Конопляные канаты делаем-с… для флоту…

Панна Гуржакова окончательно решилась: хороший жених. Небось, дурные с флотом работать не станут.

- Еще по малости… поместье родовое близ Познаньска… - соловьем заливалась панна Белялинска. – И два – за Краковелем…

- Там овец разводят тонкорунных. У меня и прядильни свои, и суконная мастерская. В том годе вареную шерсть делать начали, сиречь лодэн, - Вильгельм облизал ложечку. – Большой успех имела. Конечно, не аглицкая, но и наша качества преотменного…

Разговор свернул на ткани.

И в том пан Вильгельм проявил немалое знание, чем окончательно завоевал симпатии панны Гуржаковой. Из ресторации она направилась прямиком в модный салон панны Кружницкой, в котором – и исключительно в нем – одевались все местные дамы. Гражине следовало заказать новое платье для знакомства с женихом, который стараниями панны Белялинской – все ж было тут что-то не то – был весьма благорасположен к невесте. Да и сама панна Гуржакова, следует признать, преступно долго отказывала себе в малых жизненных радостях.

…в салоне было на редкость людно.

- …а после тьма сгустилась, - резковатый голос панны Ошуйской был знаком. – И небо заволокли тучи…

Кто-то из собравшихся дам охнул.

- …а тьму прорезал белый мертвенный свет… - панна Ошуйская сделала паузу. – Тогда-то увидела я его…

- Кого? – невежливо перебила панна Гуржакова, щупая отрез бархату. Ткань была качества сомнительного, но цвету удивительного – темно-зеленого с седой искрой. Гражинке, конечно, такой не пойдет, бледноватою она уродилась, да и не по чину девице в бархаты рядится. Но вот для самой панны Гуржаковой платье получилось бы изрядное.

Она почти увидела его.

С широкой юбкою, прямою, безо всяких украшений. С лифом строгим и двумя рядами махоньких пуговиц на нем, чтоб блестящих и безо всякого перламутру. Чистая бронза. Как на мундире покойного супруга, пусть примет Вотан душу мирную его.

На корсаже – опушка из лисицы.

Рукава… да, пусть новомодные, широкие и присобранные чуть выше локтя… и полосками того же лисьего меха отделанные.

Вырез квадратный.

…всенепременно надо будет заказать этакую прелесть…

- Летучую мышь! – с придыханием произнесла панна Ошуйская.

- Так вы летучего мыша напугались? – панна Гуржакова присмотрела атлас и для Гражинки. Плотный, колеру «пыльная роза» и с тиснением. Вытиснены были букетики тех самых роз, перевязанные лентами. Если кружавчиков добавить и погуще, глядишь, совсем хорошо выйдет. – Их надобно веником… ну или шваброй.

Панна Ошуйская лишь ручку вскинула ко лбу, видом своим давая понять, что ничего-то панна Гуржакова в мышах не понимает. И вовсе она есть натура черствая, пустая, не способная к тонким переживаниям.

Может, оно и правда…

С панной Ошуйской встречаться доводилось. А как иначе? Город, хоть и не совсем, чтобы захолустье, но невелик. И людей, в свет вхожих, в оном свете не так уж и много. Оттого и выходило, что все-то всех знали.

- А вообще, - ткань панна Гуржакова мяла и щупала с пристрастием. Не отпускало ее ощущение, что хозяйка салону изволила душой кривить, говоря, что будто бы закупает ткани первостатейные, те, которые в королевский дворец прямо идут. И ладно бы, леший с ним, с дворцом, но все ж тонковат был атлас. Да и тиснение просвечивало. – Вообще мышей бояться нечего. От них людям вреда нет никакого…

- Это вам так кажется, - процедила панна Ошуйская, снимая шляпку.

А вот шляпка была хороша.

Из темного фетру, с круглой тульей и узкими полями, с лентою гладкой атласной, и единственным украшением – брошь массивная малахитовая да два фазаньих перышка.

…к бархатному платью пошла бы.

- Это была не просто, как вы изволили выразиться, летучая мышь. Это был оборотень! – ее голос раздался в глухой тишине.

- Мышь-оборотень?

…а Гражинке лучше все ж не атлас, но шерсть. Вот шерстяные отрезы хороши. И цвет приятственный, бледно-черничный, поярче ружового, но не такой темный, чтоб девицу портить.

- Человек, - панна Ошуйская поджала губки. – Человек-летучая мышь!

Она с победным видом водрузила на голову шляпку из вареной шерсти. И пусть на болване та смотрелась интересно, но на голове панны Ошуйской всякий интерес повышел. Поля шляпки обвисли крылами той самой летучей мыши…

- Как романтично, - раздался тоненький голосок панны Дидюковой, особы томной, забавлявшейся кровопусканием и спиритизмом.

- Жутко, милочка, просто жутко, - панна Ошуйская повернулась пред зеркалом и скривилась. Верно. Оттенок малинового варенья ей вовсе не шел. – Это посланец Хельма… явился по мою душу…

- И где ж это вы так нагрешить успели? – панна Гуржакова уселась на козетку, положила на колени альбом с эскизами.

…если шерсть, то и фасону надо брать попроще.

- Я?!

- Вы, вы… за вами ж явились…

- Я… - панна Ошуйская застыла с приоткрытым ртом, отчего вид у ней был преглупый. – Я… не грешила…

О таком повороте она, признаться, и не задумывалась.