Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 88)

Люд любопытный, который полиция не больно-то старалась оттеснить. Себастьян видел все будто со стороны. Вот кто-то лузгает семечки, переговариваясь в полголоса. Кто-то машет руками, доказывая, верно, что-то важное. Присевши на корточки, паренек положил на колено мятый лист и спешно что-то рисует. Надо полагать, вечерний номер выйдет прескандальным.

Он видел и улочку, узкую, зарастающую домами и мусором. Редкие деревца, еще не зачахшие в каменной человеческой обители.

Пятно.

Некроманта, застывшего с поднятыми к небу руками.

Себя.

И Катарину.

— После нынешней ночи, — голос звучал глухо, надсадно. Да и горло драло хорошенько, этот ли мир, иной ли, а лечится надо, — я надеялся, что мы перейдем на более… личное общение.

Фраза получилась донельзя глупой.

Но хорошо, что он в принципе разговаривать способен.

— С тобой все в порядке? — спокойно повторила вопрос Катарина.

Нет.

И еще некоторое время не будет. Но разве воевода может позволить себе слабость? В толпе наверняка есть наблюдатели, как же, пропустит Лев Севастьяныч этакое событие. И потому надобно улыбнуться да пошире, чтоб улыбку эту точно не пропустили.

Ручку даме предложить.

И обратить свой взор на некроманта. Он старался. И не его вина, что у Себастьяна шкура тонковата для чародейства этакого. Впрочем, Зигфрид, кажется, ничего не заметил. Он сосредоточенно вывязывал из серой мглы некое подобие клетки, в которой выла и металась душа.

— Прошу прощения, — сказал некромант, не отрываясь от увлекательнейшего занятия. — Но его душа еще не до конца смирилась с нынешним состоянием. Да покойный и при жизни не отличался смирением… полагаю, на нем и крови имелось изрядно, а это всегда затрудняет работу.

Душа взревела и попыталась стянуть серый мрак.

— С невинными душами работать проще, а этот уже почти демон. Малый, слабый, но перерождение началось…

— Значит, демоны — это…

— Не рискну говорить за всех, но многие изначально были людьми. Душа бессмертна, но порой бессмертие — это бремя… с другой стороны, боюсь, не ошибусь, сказав, что существа, подобные этому, так уж тяготятся своим существованием.

Он расчертил клинком ладонь и, прижав к серой стене, произнес слово.

И слово это было громом.

Беззвучный, он всколыхнул небеса, едва не расколов их, бесстыдных. И стены серые стали камнем, а тварь упала на дно колодца, завыла, заскулила.

— Говори, — велел некромант.

— Невиновный я! Он сам меня… сам меня… — с твари слезала шкура, лохмотьями и кусками, и из-под нее проглядывало нутро, жалкое и скверное, гниловатое, хотя все одно человеческое.

— Говори, — Себастьян рискнул приблизится.

Смотрят.

В спину.

И донесут, разнесут… только дай волю малейшей слабости, как разом раздуют, переврут… а ведь страшно. Он тоже живой и боится умеет, что бы там ни говорили. И все ж волей своей страх преодолевает. Не так это и сложно.

Шаг.

И еще.

И вытянутая рука некроманта.

— Не надо ближе.

Дух волнуется, приплясывает. Он, в отличие от прошлых, виденных Себастьяном, не пытается принять прежний вид.

— Он меня убил!

— Кто?

— Он… убил он… шел-шел… швындра… хиларь лепый. Я думал, суну и кшисну…

— Не понимаю, — шепотом произнесла Катарина.

— Жертва… то есть, наша нынешняя жертва не так давно жертвой отнюдь не была. Промышляла разбоем… погоди. Тройка с битыми головами — твоя? Третьего дня? И еще неделю тому?

— А то, — он приосанился. — Хшисье… безмлявое.

— Мелочь пустая, то есть, денег при них почти не было. По заслугам получил товарищ. Вышел на промысел. Опиши его.

— Так… это… того… — дух замялся. — Хиларь. Хлюп. Стыдляв.

— Хилый. Невзрачный человек.

— Я еще всперил, чего чмушнику хирлять ночью.

— Он подумал…

— Кажется, начинаю понимать, — тихо сказала Катарина.

— К ему… взблил. А он мне под кацапуты хилку шмыл.

— Не настолько начинаю…

— Под ноги ему что-то бросили.

— Взняло. Шплехнулся. Лежаю, — дух всхлипнул и слезу притворную с лица смахнул. — А этот хиларь хвызня притащил черного.

— Напарника привел. Черного… почему черного?

— Такого… — дух ткнул в Зигфрида. — Хвызни… чтоб вам…

Сплюнул в сердцах и вновь заскуголил.

— Убили, убили… замучили сиротинушку…

…часом спустя — толпа изрядно поредела, все ж были у людей собственные дела — измученную душу отпустили. А Себастьян вздохнул и потер шею.

Выходило…

Да ерунда какая-то выходила, которая никаким боком не вписывалась в дело. Он беспомощно оглянулся на Катарину, но и та, понявшая едва ль половину сказанного, выглядела донельзя озадаченной.

— Я слышала, — осторожно заметила она, — что у нас иногда торгуют… частями тела… что проводят эксперименты… скажем, по пересадке кожи…

— С трупа? — а вот некромант явно заинтересовался.

— Если, скажем, у человека ожог сильный… ожоги плохо поддаются лечению и… получается, что можно присадить чужую кожу. Она прирастет. Тогда не останется шрамов. Еще… — говорила она явно неохотно, пожалуй уже самим фактом сего разговора делая немалое одолжение. — Это не то, чтобы незаконно, но… лет пять тому накрыли один шалман… вроде обычный… травку делали… порошок для вас… и там тело замороженное. Сначала подумали, что оно просто… сырье. А потом наши сказали, что тело это из кусков сшито. Голова от одного трупа, руки — от другого, ноги вовсе из кусков составлены. И хранилось-то… потом долго гуляли слухи, что мертвеца этого оживить пытались. Но Сан Саныч потом объяснил, что просто кто-то проводил опыты по совместительству тканей. Приживаемости. Он сращивал их, еще не до конца мертвые… там и свиньи были. У одной ухо на спине. У другой — из хребта рука… нервы соединял, только наши, на эту жуть наглядевшись, такого рассказывали…

— Свиньи и люди близки, — заметил Зигфрид, стирая рисунок, который — и теперь это было очевидно — вплавился в землю. И сама земля спеклась, стала гладкой, что черный лист.

— Не сомневаюсь, — Себастьян поежился.

— Его не нашли, того кто… работал.

Зигфрид потер ухо и произнес.

— Это хорошо.

— Почему?