Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 81)

Нет.

И не желает видеть.

Пан Штефан решительно продолжил дело, которое и вызвало его среди ночи. Похоже, придется все самому. И он, кажется, знал, как поступить. И пусть знание это приводило его в ужас, но руки оставались крепки.

…почки.

…сердце хорошее, которое он уложил в коробку бережно, полюбовался работой и крышку закрыл.

…печень.

…кишечник… желудок… костная ткань.

Работа успокаивала и наполняла уверенностью, что все-то он сделал верно. И когда от человека, лежавшего на столе, осталась малая груда мяса, пан Штефан вытер руки.

Подошел к Йошеру, убеждаясь, что тот всецело погрузился в грезы.

…коробки уместились на тачке. Неудобно, но…

…до кладбища недалеко. А там в склепе, в хранилище превращенном, полежат…

Он вывез все во двор.

Вернулся.

Плеснул из бутылки спирта на стол с останками, на пол, на одежду спящего некроманта. Пнул канистру с керосином, остатки которого расплескались по полу.

Вышел.

И, подпалив лоскут ткани, кинул его в окошко…

Он до последнего опасался, что треклятая метка обожжет руку, но та была молчалива, верно, погружена в те же грезы, что и человек, ее поставивший.

…полыхнуло изрядно. Правда, пан Штефан успел отойти. Он был разумным человеком.

Гражина проснулась от престранного запаха. Был он не то, чтобы вовсе неприятен, отнюдь. Сладковатый, гармоничный.

Почти.

Нежные ноты яблоневого цвета, что розовое кружево. Прохлада мяты… и терпковатый ветивер, за которым, впрочем, без особого успеху, прятался матушкин восточный сандал.

…и еще что-то.

Непонятное. Запах окружал.

Баюкал.

И Гражина почти сдалась ему, готовая всю оставшуюся жизнь провести в ласковой его неге, но…

…что-то непонятное, неприятное… будто крыса сдохла в розовом кусте, и смрад тлена смешался с ароматом роз, и это заставило очнуться.

Открыть глаза.

И вспомнить.

Матушка. Проклятье. Комната… комната ныне была ее собственная, Гражинина, матушкою обставленнная согласно матушкиным представлениям о том, какой должна быть правильная девичья комната. Благо, хоть от розовых обоев отговорить удалость, хотя и нынешние, с золочеными розами, раздражали Гражину неимоверно.

И кровать эта, под пыльным балдахином. Вот же… сколько ни убирай его, сколько ни выколачивай на заднем дворе, сколько ни выветривай, а дня три пройдет и он вновь пылищи набирает. И выкинуть бы, да матушка…

…жива ли?

Гражина села и потерла голову. Ничегошеньки не помнит.

…проклятье.

…алая сеть… и боль еще… и она жива, что, наверное, хорошо…

— Я же вам говорил, очнется. Ваша дочь — колдовка изрядной силы, — этот сипловатый надтреснутый голос Гражина тоже узнала.

Геральд устроился на низенькой козетке, придвинутой к окну, на ней и сама Гражина сиживать любила.

— Ах, деточка… — матушка заняла креслице, слишком низкое и тесное для немалых ее габаритов, и теперь пыталась из оного креслица выбраться, да похоже, застряла.

— Что… — в голове гудело.

А запах не исчез.

И Геральд, отложивши роман — между прочим, Гражина его еще не дочитала! — взял со столика кружку. Именно она источала этот чудесный аромат и… и вовсе не чудесный, теперь Гражина отчетливо ощущала ту единственную ноту, что беззастенчиво рушила всякую такую чудесность.

— Я так переволновалась… — матушка-таки выбралась из креслица.

— Выпей, — кружку прижали к губам Гражины, и она упрямо губы стиснула, как в детстве, когда пыталась избежать рыбьего жиру, весьма полезного, но меж тем несказанно отвратительного.

— Она не хочет пить твое…

— Она не понимает, что только так восстановит силы. Пей!

Вот кричать на нее не стоило.

Крик Гражина не любит. И упрямство ее тихое от крика лишь крепнет. А силы… сил у ней и без того немало, хватит, чтобы кружку оттолкнуть. Темное варево пролилось, впиталось в постель, и вонь сделалась невыносимою. И ощущала ее не только Гражина. Вон маменька нос зажала и поспешила окошко распахнуть.

А за окном ночь глубокая.

И выходит, что Гражина в постели провела несколько часов.

— Уберите это, — велела она строгим тоном. И сама удивилась, что умеет этак разговаривать. — Я не буду пить твое… зелье.

— Без зелий ты не сможешь.

Геральд, как ни странно, не рассердился. Кружку убрал. Поморщился.

— Запах, конечно, не самый приятный, но поверь, сырая кровь — лучший способ восстановить силы.

Кровь?

Он пытался напоить Гражину кровью?

Она зажала рот ладонью, чувствуя, что ее вот-вот вырвет.

— Всего-навсего куриная, — Геральд не оправдывался, но ставил в известность. — Тебе надо привыкать.

Гражина не желает привыкать.

И видеть его… и что он сделал, чтобы ей помочь?

Ничего.

Не мог?

Или скорее… почему-то сейчас мысли были ясны. Мама едва не умерла? Ему была выгодна эта смерть. Гражина осталась бы одна, а тут любящий родственник…

— Уйди, — попросила она.

Только Геральд не послушал. Он вернулся на козетку, покрутил книгу и демонстративно уронил ее на пол.

— Вы обе должны понять, что все изменилось, — Геральд забросил ногу на крученый подлокотник. — Она колдовка…

— Тебя попросили уйти, — матушка выглядела бледной, как после болезни.