Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 63)
— И за кости… да тебя обмануть, что дитя обидеть… нет, я этим займусь, самолично… когда встречаетесь?
— Т-третьего дня, — сопротивляться не было сил.
Обманет?
Или… и вправду отправится на встречу?
А потом… потом деньги прикарманит… и…
— Лежи, — панна Цецилия взбила подушки. — И не думай ни о чем… я от супа с флячками сварила. Сейчас принесу. И колбасок печеных…
— Мне нельзя…
— Ай, брось, кому колбаски печеные во вред шли?
— Язва…
— Я ныне твоя язва, — с немалой гордостью произнесла панна Цецилия, — потому меня слухай. Овсяночка, она поутру хороша. И льняное семя надо запаривать, пить…
Эта женщина будет его учить, что с язвою делать? Да он доктор, если подумать…
— Эх ты, горемыка, — панна Цецилия поправила одеялко. — Отдыхай… мой покойный супруг тоже этаким от промышлял… только поменьше… кости там, зубы…а ты ишь как… молодец. Не переживай, я местных хармальщиков знаю. А если не я, то дядя Йося сподмогнет… у дяди Йоси много полезных знакомых… а ты от глаза закрывай. Поспи.
Пан Штефан послушал.
Он закрыл глаза и как-то легко и сразу провалился в сон. Где-то на грани его еще он ощутил, как упало на ноги нечто тяжелое и живое. Придавило. Заурчало.
И стало вдруг так хорошо.
Тепло.
Спокойно.
Панна Цецилия, оглядев приснувшего жениха, улыбнулась. Гляди ж ты, не обманула Сонечка, хорошее зелье… дай-то Боги, не выветрится до завтрего, пока в храм, а там… там уж Цецилия сумеет убедить супруга, что это ему немалое счастье выпало.
Главное, чтоб не окочурился до срока.
…поберечь.
…ишь какой слабенький, беленький… умненький… ничего, она уж как-нибудь да откормит, обиходит… это раньше он жильцом значился, человеком посторонним, ныне же — свой, родный…
Цецилия удовлетворенно кивнула.
Жизнь ее заиграла новыми красками.
Глава 18. Где высшая справедливость принимает странные формы
Гостиная.
Свечи. Медный канделябр на столе. И свет отражается на лаковой поверхности столешницы. Впрочем, лак покрыт изрядным слоем пыли, отчего кажется, будто свет этот исходит изнутри темного дерева. Панна Белялинска полулежит в кресле, прижавши ко лбу надушенный платочек. В другой руке она держит флакон с нюхательными солями. Время от времени она приподнимает руку, будто желая поднести флакон к носу, но одумывается, а может, лишается сил или скорее уж изображает несказанную усталость, и рука падает…
Пан Белялинский занял диван.
Он так и не расстался с бутылкой, однако же пить из нее не пытался. Да и видно было, что сия бутылка — не более чем атрибут.
Как зеркальце Марии.
Та сидела, закутавшись в простыню, и лишь изящная ручка с упомянутым зеркалом выглядывала из этого кокона. Да еще и глаза томно поблескивали, стоило взгляду остановиться на Себастьяне. Панночка покусывала губки.
Вздыхала.
Ерзала.
Но покинуть отведенное ей кресло не смела.
Жених ее благоразумно занял место напротив двери, на изрядном расстоянии от невесты, на которую если и смотрел, то с нескрываемым раздражением. И раздражение это копилось, заполняя комнату, грозя вырваться…
Бавнута явилась в дорожном сером платье. Волосы зачесаны гладко, заплетены в косу. Лицо бледное, изможденное. Губы поджаты. Взгляд прямой. Раздраженный.
Последним на зов появился незнакомый Себастьяну, но тем не менее раздражающий видом своим, господин. Причем нельзя было сказать, что именно в облике сего господина вызывает такое отторжение. Грязная ли белая рубаха, бесстыдно распахнутая, обнажающая грудь. Или сама грудь с черно-белым рисунком, который, казалось, был подвижен.
Змей?
Дракон?
Или дело в выражении лица? Надменен? Леноват? И явно не понимает, по какой это надобности оторвали его от дел важных? А вот взгляд блуждающий, этакий пьяноватый…
— И что, позвольте узнать, происходит? — голос низкий и с хрипотцой, заставившей Катарину вздрогнуть. Она, застывшая было у окна, повернулась на этот голос.
Может, нос ему сломать?
Не то, чтобы желание было неестественным, следовало признать, что иные люди самим своим существованием побуждали к насилию, скорее уж несколько неожиданным.
Халат поверх рубахи.
Сетка для волос, сбившаяся на затылок, обнажившая и припухлую полосу лба, и пряди волос, смазанные воском столь щедро, что гляделись они жирными.
Штаны домашние мятые.
Тапочки шелковые с кистями. И томный осоловевший слегка взгляд.
— Это Вилли, мой родственник, — сказала панна Белялинска, одарив родственника взглядом, полным этой самой родственной любви. — Приехал в гости.
— Гости-кости, — Мария рассмеялась собственной шутке. — Родственник… дядюшка… а этот дядюшка… знаете, что он делает?
— Девочке дурно! — панна Белялинска разом передумала изнемогать от неведомой хвори и, подскочив к дочери, обняла ее.
А заодно уж рот открыла.
— Объясните в конце концов, что здесь происходит, — потребовала Бавнута. — Мне собираться надо…
— Уезжает… сестричка уезжает…
— Дорогая, что ты такое говоришь?
— То и говорю, — Бавнута пригладила волосы. — Мне надоело жить в этом безумном доме. И меня ждут…
— Ждут ее… как же… гений живописи наш… куда без нее…
— Заткнись.
— Вот такая моя семья, — пан Белялинский обвел комнату. — Мила и разнообразна… а главное, все преисполнены друг к другу горячею любовью. Впечатляет?
Себастьян кивнул.
Еще как впечатляет. А главное, что сам он едва не стал частью этой пусть и небольшой, но очаровательной семьи. И неизвестно, какому богу свечку ставить, что не стал-таки…
— И все-таки, — Бавнута щелкнула пальцами. — Для чего мы здесь собрались?
— А вы не слышите? — Катарина склонила голову набок.
Сейчас, в полумраке, она казалась много моложе своих лет. Или же, напротив, выглядела аккурат на возраст свой? И залюбоваться бы, да мешает… что мешает?
Ничего.