Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 5)

— Поверьте, за этим дело не станет…

— От как не станет, так и… — она вздохнула и с некоторой поспешностью, которая хозяйке определенно пришлась не по нраву, сменила тему. — Слыхали? В городе упырь завелся.

— Неужели?

Панна Белялинска с немалым трудом удержалась, чтобы не разбить кофейник о покатый лоб подруги. Вот же… чего ей, спрашивается, еще надо? Молод.

Хорош собой.

Состоятелен. При титуле.

А она носом крутит, будто заподозрила чего…

— А то, — панна Гуржакова откинулась на диванчике и, сцапав третий уж эклер, отправила его в рот. А эклеры ныне недешевы, и пусть получилось рассчитаться с некоторыми долгами, но… это еще не значит, что всяких тут эклерами закармливать можно. — Влюбленный…

— Кто?

— Упырь, — она и пальцы облизала, совершенно не чинясь.

— В кого влюбленный? — панна Белялинска изволила изобразить интерес и удивление. Удивление было наигранным, а вот интерес — вполне себе живым. Упырь…

Упырь — это необычно.

А необычное — дорого.

— Кто ж знает, — пожала панна Гуржакова полными плечами. — Говорят, ходит, рыщет, ищет свою суженую…

Она поерзала, потому как диванчик с виду прелестный, оказался жестким до невозможности.

…и подсвечники на каминной полке явно позолоченные.

— А куда пропали твои нефритовые кошечки? — панна Гуржакова ткнула пальцем в ту самую полку, где в прошлым годе имела честь лицезреть пару очаровательных статуэток из нефриту.

— Переставила в другое место… значится, рыщет, говорите? Влюбленный… и как определили, что упырь?

— По крылам… а чего переставили? Хорошо ведь смотрелись…

…и ваза, помнится, стояла перед лестницей цианьская, какого-то там веку, древность, стало быть, немалой стоимости. Куда подевалась?

…а ткань, если приглядеться, крашеная. Нет, в том беды нетуть, но крашена неровно, стало быть, перекрашивали… и было у панны Белялинской бархатное платье бледно-ружового колеру, от его, выходит, и перекрасила на красный. Девки ейные и носу в гостиную не кажут. Куда подевала? Или велела наверху сидеть, потому как им и перешитых нарядов не досталось?

Темнит она.

И женишок этот. Уж больно ко времени объявился, что бес из коробки… до того о сродственниках своих панна Белялинска не упоминала даже, а тут вдруг… нет, не надобно им этакого счастья.

Решение далось легко и панна Гуржакова вздохнула с немалым облегчением, будто камень с души свалился. Правда, подруженьке, которая глядела внимательно настороженно даже, она ни слова не сказала: ни к чему.

Просто…

Просто придет молодой человек важную разговору, а там… там панна Гуржакова чего-нибудь да придумает, вежливого, чтоб отношения не портить… а если не получится вежливого, то… то и демон с ними, с отношениями…

Родная дочь ей всяко дороже.

Родная дочь думала о том, что если ей еще раз поцелуют ручку, то она не сдержится и ручкой оною приложит нахала по уху, даром, что уши у жениха были крупными и розоватыми. Слегка оттопыриваясь, они вносили ноту диссонанса в изящное его обличье. И вот странное дело, сама-то Гражина никогда прежде не считала себя красавицею, а потому придерживалась мнения, что судить по людям надобно не по внешности, теперь же…

— Вы так прельстительно прелестны, — жених изволил наклониться к самому уху, в которое дыхнул ядреною смесью одеколоны и мятного ополаскивателя для рта.

Матушка тоже такой пользовала.

А еще пастилки рассасывала, чтоб, значится, дыханье обрело легкость и изящество, как сие писали в рекламном листке. Гражине всегда ж непонятно было, легкость легкостью, но изящество?

— Я как увидел вас, так весь прозрел, — ручку слюнявить он, верно, почуявши скептический настрой невесты, поостерегся, зато подвинулся ближе.

Еще немного и спихнет ее с диванчика.

Впрочем, отодвигаться Гражина не стала — некуда. Да и матушка следит зорким глазом. И небось, не одобрит подобного поведения, зудеть станет, выговаривать… этот-то ей по нраву… конечно, и странно даже, что самой Гражине жених не глянулся.

Ведь хорош.

Красивей даже князя, хотя… князь, тот настоящий, пусть и с хвостом, а вот этот. Гражина глядела и не могла понять, отчего же несомненная красота Вильгельма оставляла ее равнодушной.

Высок.

Строен.

Черты лица правильные… лопоухий… так это почти незаметно.

А вот дурость — так очень даже заметно. Что жених не шибко умен, Гражина поняла сразу, стоило ему рот открыть. Ну не будет разумный человек сходу другого разумного человека в благоглупостях топить.

— Вы прям меня вдохновили, — промолвил жених, приложивши обе руки почему-то не к сердцу, но к животу.

— На подвиг? — не удержалась Гражина.

— На стих! Я пописываю, знаете ли, иногда, — скромно потупился он.

— Главное, чтоб не при людях…

— Что?

— Ничего. Я всегда восхищалась поэтами, — солгала Гражина.

За ложь эту простится. Положено девице ее лет поэтами восхищаться, особенно теми, которые пишут о любви, а вряд ли жених ее потенциальный отыскал иные темы.

— О, что вы, я не поэт, я так…

— Пописываете…

— Именно… а хотите, я вам прочту!

— Нет, — Гражина, как и подозревала, осталась неуслышанной. Жених вскочил. Вновь прижал ладони к животу — может, мается им? — и очи воздел к потолку. Очи эти он имел дурную привычку пучить, отчего лицо, и без того не слишком омраченное интеллектом, вовсе обретало некоторую дуроватость.

Он сделал глубокий вдох.

И возопил.

— Расцвела над поляной калина…

Гражина закрыла глаза.

— Отвечай же скорее, Гражина…

И на колено бухнулся.

Весело захлопала панна Белялинска.

— Браво, браво…

Она всерьез, что ли?

— Очень мило… — выдавила Гражина, чувствуя, как заливается краской. Вот что за глупая особенность организму — чуть что, так краснеть. И со стороны, верно, выглядит все так, будто бы покраснела она от девичьей стыдливости.

— Так вы согласны? — с придыханием поинтересовался женишок.

— На что?

— Как на что? — его левая бровь поднялась выше правой. — Я ж сказал?

— Расцвести над поляной? — Гражина подобрала юбки и поднялась. Хватит с нее. Уж лучше привычное матушкино зудение, чем эти, с позволения сказать, поэтические экзерсисы. — При всем моем уважении, это не в моих силах…