Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 4)
— Князь, вы…
— Да, дорогая Катарина, я все еще намерен прикупить гробов…
— Для друзей, да, — хмыкнула Катарина.
— И для родственников… полагаю, жена моего брата оценит, она на редкость деловая женщина, а ваши гробы давно уж снискали себе славу… но вы не отвлекайтесь, господин Понятковский… так кто и когда вам предлагал… сомнительное предприятие?
И Понятковский вздохнул.
В конце концов столько времени прошло. И сомнительно, чтобы тот человек еще был в городе… и вообще, он честный гражданин…
— Пять лет тому… да, — лысоватый господин в строгом костюме, который сидел почти хорошо, раскрыл вечный календарь. Слегка нахмурился. Ущипнул себя за густую бровь и кивнул, соглашаясь с какими-то своими мыслями. — Мне два дня как лицензию выдали. Долго рассматривали. Признаться, и не надеялся…
Он почесал вторую бровь.
И обе эти брови, густые, сросшиеся над переносицей, растрепались, отчего в благообразном облике господина, в целом соответствовавшем месту его службы, появилась некая несуразно диковатая нота.
— Пришел утром. Вот как вы, — это прозвучало почти обвинением. — Запер дверь. Сказал, что у него ко мне предложение, что…
Он дернул узел шейного платка.
— Поймите, я не желал связываться ни с чем… подобным. Я понимаю, что многие промышляют… я… — он запнулся и с какой-то излишней явно поспешностью добавил.
— Мы вас не обвиняем, — Себастьян толкнул злотень, который покатился по конторке, чтобы попасть в дрожащие, но цепкие пальцы Понятковского. — Мы ни в чем вас не обвиняем. И даже не будем привлекать как свидетеля…
Катарина нахмурилась. Похоже, идея не привлекать Понятковского не нашла отклика в ее очерствевшем сердце. А зря. Свидетель из него аховый, видно, что боязлив до невозможности и ныне им один страх движет, а попроси под протокол свой рассказец записать, и мигом иной проявится.
Понятковский испустил тяжкий вздох и, спрятав монетку в нагрудном кармане, погладил его.
— Он говорил… говорил, что бояться не стоит, что у него есть знакомые… и грузы будут идти… туда и обратно… мне всего-то надо будет документы оформлять.
— Что за грузы? — уточнила Катарина.
Ишь, подобралась.
А главное, что с утра какая-то не такая, как намедни. Злая? Раздраженная? И еще, пожалуй, растерянная, пусть и всячески пытается это скрыть. Интересно…
Себастьян исподволь разглядывал напарницу, находя новые и новые признаки ее недовольства.
Уголки губ опущены. И левый нервно подрагивает, будто Катарина изо всех сил сдерживает истерический смех. Под глазами тени. Волосы… волосы зачесаны гладко. Слишком уж гладко. А вот воротничок платья измят.
И пальцы то и дело касаются этого несчастного воротничка.
Щиплют.
Крутят.
Любопытно… что вчера случилось? Спросить напрямую? Не расскажет… и личное это? Или же дела касается?
— Да разве ж мне сказал он? Нет… я сразу заявил, что не стану связываться… ни за какие деньги не стану. Голова дороже, — немного нервозно произнес Понятковский. — Я думал… боялся… что он станет уговаривать… угрожать… а он… он лишь визитную карточку оставил…
— Какую?
Себастьян подобрался.
— Не свою… купца познаньского, который… сказал, что мы с ним найдем общий язык… и что я могу лично убедиться, что… — Понятковский рванул узел. — Я эту карточку сжег.
— Плохо, — сказала Катарина.
И Себастьян был с нею согласен.
— Очень плохо…
— Но… — Понятковский облизнул губы. — Я запомнил фамилию и… и мне случалось встречать этого человека… он… он пытался пристроить свой товар сюда. Явился неделей после…
Интересно.
Совсем интересно.
— И что за товар? — Себастьян уже знал ответ. Более того, пожалуй, он мог бы и имя назвать, не сразу, но… не так уж много купцов торгует с Хольмом. А грузы оформлялись официально, и потому достаточно лишь поднять бумаги.
— Так… — Понятковский поправил очочки и, послюнявив палец, провел по бровям, возвращая им прежнюю ухоженность. — Гробы же… но качества преотвратного. Хотя… все равно их берут.
Это он произнес с немалым неодобрением.
— Думают, что если из Познаньска, то лучше наших. А наши гробы, чтоб вы знали, самые лучшие во всем Хольме…
Глава 2. В которой охота на жениха идет не по плану
Панна Гуржакова разглядывала жениха через лорнет. Не то, чтобы со зрением у нее проблемы были, отнюдь, но по собственной убежденности лорнет придавал ей солидности.
— Вы прелестны, — промолвил жених, прикладываясь к ручке Гражины. И та зарделась, что маков цвет, пролепетала нечто неразборчивое, но ручку, что характерно, не забрала.
Хороший признак.
Панна Гуржакова отвернулась, скрывая торжествующую улыбку. Получилось! А ведь дочь, вот упертое создание, в кого только пошла? — наотрез отказывалась знакомиться со сродственником панны Белялинской. Заявила, мол, сама себе найдет жениха.
— Милые дети, правда? — ласково поинтересовалась панна Белялинска, поправляючи складочки нового платья из алого бархату. И надо сказать, пусть и яркий колер был — сама панна Гуржакова в жизни б не решилась одеть такой — но платье старой подруге шло несказанно.
Да и сама она… помолодела будто бы.
Посветлела.
— Они будто созданы друг для друга, — пропела панна Белялинска и смахнула накатившую на глаза слезу батистовым платочком.
С монограммою.
— Да, Гражинке он глянулся, — степенно ответила панна Гуржакова, — но не след торопить события…
По личику панны Белялинской скользнула тень. И на мгновенье показалось, что личико это, набеленое, напудренное, уродливо.
— А разве кто торопит? Впрочем, дело, конечно, ваше, но… сговориться следует, потому как уедет он и что тогда?
— Куда уедет? — тревога кольнула материнское сердце.
Как это уедет?
Зачем?
— Так ведь он в столице живет, — развела руками панна Белялинска. — И к нам погостить прибыл. На пару недель, а потом дела… сами понимаете, хозяйство без присмотра оставить никак неможно. Мигом все разворуют.
Этот аргумент был панне Гуржаковой более чем понятен. Оно и вправду, чуть ослабь руку хозяйскую, отверни глаз и люд подневольный сразу же расслабляется. А при расслаблении лезут ему в голову мысли всякого зловредного свойства.
— Я, конечно, не настаиваю, — панна Белялинска подняла кофейничек, подержала на ладони и поставила на стол, точно передумала на гостей этаких неблагодарных кофе изводить. — Но все же, как лицо заинтересованное настоятельно рекомендовала бы вам не медлить. Посмотрите на дочь… она расцвела, похорошела…
Гражинка и вправду поутратила обычную свою дебеловатость.
И смеялась.
И чегой-то там лепетала, всяко понятно, глупое, но паренек слушал превнимательно. И ручку не отпускал.
— Так… предложения еще не сделал, — сказала панна Гуржаковая, у которой этакая картина душевного единства дочери и жениха ейного, вызывала отчего-то не умиление, но глухую тревогу.
А предчувствиям своим она доверяла.