Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 35)
И потемнело будто бы. Эта часть города была неприглядна. И сию неприглядность не способен был исправить и снег. Ишь он, лег пеленою на низенькие крыши, затянул крохотные окна, а порой и вовсе глухие стены. Дворы укрыл, плетни… только то тут, то там в снегу прорехи виднеются. Да дышут чернотою печные трубы, добавляют небу угля.
Тетушка жила там же. Да и удивительно было бы, смени она этот захудалый жалкий домишко на ту же квартиру.
— Можешь не ждать, — Ольгерда кинула извозчику сребень за старание.
И себе на удачу.
Подобравши юбки, спрыгнула с пролетки, порадовалась лишь, что, будто предвидя этакий поворот, одела сапожки поплоше. Небось, новенькие из нубука этакой встречи не пережили бы.
Хлюпнуло.
Чавкнула разморенная земля, ухвативши беззубым ртом за каблуки. Надо же, местечковой грязи и мороз не страшен. Ольгерда поморщилось. И воняет свиньями, которых держат соседи, забивая прямо тут, на дворе, и тогда к запаху свиного дерьма, прелой соломы примешивается вонь паленой кожи.
Крови.
…дорогой братец очень любил смотреть, как свиней разделывают.
Ольгерда прошла по узенькой дорожке, мощеной камнем. Некогда тетушкин супруг, тогда еще живой и перспективный, решил облагородить убогое жилище, а может, надоело топить сапоги в грязи. Дорожка вышла кривой и что осенними дождями, что дождями весенними, ничем-то от осенних не отличавшимися, ее все ж затапливало черной жижей, в которую превращался двор. Однако, если помнить, где лежат камни, к дому можно было пройти.
Ольгерда постучала.
Открыли не сразу.
— Ты? — спросила тетка. — Проходи… рановато что-то… разувайся.
На полу в сенях лежала тряпка. Всегда лежала, сколько Ольгерда себя помнила. А за нею, будто за преградой, выстроился ряд одинаково стоптанных туфель, которым тетка отрезала задники, тем самым превращая в воистину безразмерные.
Ольгерда на тряпке потопталась. Сапожки сняла, из туфель выбрала те, которые показались ей менее всего ношеными.
Вошла.
И вновь подивилась: все по-прежнему. Узорчатые половички, что протерлись, но тетушка латала дыры. Выцветшие обои. Стена, газетными листами заклеенная и снимки, множество снимков. Вот теткин свадебный снимок. Она юна и сама на себя не похожа. Стоит за спиной усатого типа со скучным лицом. И ручку в кружевной перчатке этак на плечо типу положила, то ли перчатку демонстрируя, то ли показывая, что оный господин отныне всецело ей принадлежит.
Вот они же с кулечком.
И с пухлым щекастым младенцем в матросском костюмчике. Тогда дела теткиного мужа аккурат в гору пошли, потому и позволила она себе, что костюмчик, что снимок, что платье поплиновое, по которому вздыхала едва ль не горше, чем о муже.
…он же, приболевший, но еще верящий, что поправится. Худой. Только и остались, что усы и глаза выпученные.
…и в гробу…
…и вновь двое — мальчишка на стульчике и женщина за его спиной. Эта женщина потеряла очарование юности, зато обрела уверенность, что жизнь нынешняя несправедлива. И жестока. И потому-то, чтобы в ней не потеряться, надлежит быть такою же, несправедливой и жестокой.
— Соскучилась? — спросила тетка, вытирая руки куском холстины.
— В некотором роде, — Ольгерда отвернулась от стены, где для нее места не нашлось.
Она с самого первого дня была в этом доме лишней. И пусть не просила о милости, но разве могла женщина столь выдающихся моральных качеств не приютить племянницу-сироту? Что бы соседи сказали?
— Я хочу поговорить с тобой, — Ольгерда присела за столик. — О Белялинских.
Тетушка удивленно приподняла брови.
А ведь актриса из нее дурная. Еще бы переспросила, кто таковы эти Белялинские.
— И о твоем сыночкее.
— Он не виноват.
Конечно, он у нее никогда и ни в чем виноват не был. Дорогой мальчик, отрада сердца и единственная радость в унылой теткиной жизни. Ольгерде стало ее жаль.
Ненадолго.
А потом злость охватила. Это из-за нее, из-за безумной этой любви, которая делала тетку слепой и глухой, и вовсе не способной понять, что происходит у нее под носом, Ольгерда стала тем, кем стала. И вообще…
— У вас с Белялинской были какие-то дела, — Ольгерда прошлась по комнате, которая когда-то казалась куда больше. А теперь становилось очевидно, что комната эта убого тесна. Темна. И пара окон не прибавляют света, может, потому что занавешены плотной жесткой тканью.
Розовой?
Голубой?
Зеленой? В полумраке ткань выглядит серой, как и скатерть на круглом столике. И вазочка та же, стеклянная, со сколом на горловине. И даже букет, казалось бы, остался тот же.
— Она тебе носила кое-что… оттуда, — Ольгерда указала на потолок.
…белили его дважды в год. Сначала тетка сама, потом и Ольгерде пришлось помогать ей. А дорогой Анджей обладал слишком хрупким здоровьем, чтобы возиться с побелкой. Ему нельзя было дышать ядовитыми испарениями, а Ольгерда… Ольгерде достаточно было повязать на лицо мокрую тряпку.
— Ты находила клиентов. Знала, кому и что предложить, и все были довольны, пока не случилась неприятность. Кто-то умер, да? Я помню ваши разговоры.
— Всегда была слишком любопытна.
— Увы, приходилось… вдруг бы ты меня и вправду продала?
— Ты сама себя продала, — тетка села на стул. Спина прямая. Руки на коленях. Складки на юбке и те аккуратны. Белый воротничок. Узкие полоски манжет, подчеркивающих, что кожа рук потемнела и огрубела.
— Были причины… и вы, думаю, прекрасно о них знаете, стены в этом скворечнике слишком тонки, чтобы вы не слышали, но… как всегда предпочли закрыть глаза, верно? Что вам до меня, если сынок доволен?
— Ты опять клевещешь…
— Нет, — Ольгерда положила перчатки на столик. — Я пришла к вам с миром… и да, я понимаю, что мне есть за что быть благодарной. Вы не сдали меня в приют. Не отправили в работный дом… вы воспитывали меня, как умели.
Губы тетки дрогнули и на мгновенье показалось, что она вот-вот расплачется.
— Не наша с вами вина, что мы слишком разные. А где вина… там боги простят. Та история… кто умер?
— Не важно.
— Одна ваша пациентка. Вы всегда вполне искренне привязывались к пациентам. И совесть… во всем, что не касается вашего ублюдочного сынка, вы на редкость совестливый человек. И еще страх… испугались, что будет расследование? И на вас выйдут? Посадят…и вы закрыли ваше маленькое, но такое доходное предприятие. Вы закрыли, а ваш сынок открыл…
Молчание.
И поджатые губы.
Подбородок задран так высоко, что становится видна тонкая гусиная шея. Зоб наметившийся. Кожа темная, в мелкие морщинки. Уродливо, однако.
— Он ведь частенько бывал у вас на работе. Вы все мечтали, что он станет доктором. Откроет практику. Найдет себе богатую невесту и заживет тихой жизнью, радуя вас внуками…
Тетка умеет держать удар.
— Но из университета, на который вы так копили, его отчислили на второй год учебы. Деньги он просадил в карты… да… и не только ваши. Он завязался с Белялинской… продолжил ваше дело, но, полагаю, за совсем иной процент. В отличие от вас Анджей умеет торговаться.
— Чего тебе надо.
— Предупредить. Сейчас Белялинскими заинтересовался воевода. И поверьте, отнюдь не из-за того, что очарован семейством…
А все-таки она дрогнула.
— Ты…
— Рассказала ему все, что знала. Успокойтесь, тетушка, Себастьян не тот человек, чтобы гоняться за такой мелочью, как раскаявшаяся сестра милосердия. Ему интересны Белялинские. Они как-то связаны с убийствами, точнее, я думаю, что он так думает. А значит, будет копать. И раскопает… многое раскопает. Ваш дорогой сынок рискует попасть на каторгу… если, конечно, только на каторгу, а то ведь за иные дела и плаха причитается.
— Да как ты смеешь! — тетушка взвилась и попыталась отвесить пощечину, только Ольгерда не была уже той девчонкой, которая позволяла себя бить. И перехватив жилистое теткино запястье, сдавила его. Тетка дернулась.
Не ждала, что изнеженная актриса может оказаться сильной?
Почему никто не воспринимает актрис всерьез?
— Смею. На правах девчонки, которую ваш ублюдок растлил… изнасиловал, а потом и продал… не вы, так он… и мучил годами… о да, будь я умнее… не такой пугливой, я бы пошла в полицию… хотя… конечно, кто бы мне поверил?! Шлюхина дочь и сама шлюхой стала. Так вы, кажется, повторять любили? Так вот, мне плевать на то, что с ним станет. Посадят? Отправят в каменоломни? Повесят? Лишь бы сгинул он из моей жизни.