Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 29)

— Недоброго вам дня, — сказал он, протянув металлическую кружку. — Кажется, вам, как и мне, стоит взбодриться. Спать рядом с посторонними трупами — не самая лучшая идея.

Кружку Катарина приняла машинально.

И сделав глоток, выругалась. Мог бы и предупредить.

— Осторожно, горячо, — любезно предупредил князь.

Он тоже выглядел каким-то потрепанным. А вот кофе был крепок, черен до густоты и горек. От горечи этой скулы сводило, но сон отступил.

И ясность сознания вернулась.

Катарина заставила себя допить черную жижу до дна и, протянув кружку, сказала:

— Спасибо.

— Сочтемся, — князь отряхнулся и, окинув место действия пытливым взглядом, заметил. — А он у нас склонен к излишней театральности, я бы даже сказал — к драматизму. Это ведь не случайно?

Ну да… вряд ли можно случайно привязать человека его же кишками к дереву.

— Я не о том, — князь потянулся и смачно зевнул. — Все это… кладбище… рассвет… кто нашел тело?

— Сторож.

— Вот… и сообщил в полицию… и вы приехали немедля, увидали все… сторож давно здесь работает?

Катарина пожала плечами: она понятия не имела, давно ли.

— Давно, — сам себе ответил князь. — И полагаю, человек из бывших военных.

— Почему…

— Порядок… чтобы все пошло именно так, как задумано, он должен был быть уверен в нерушимости здешнего порядка. Обход в одно и то же время… и увидав вот этакое, не каждый человек сразу в полицию побежит. Одни убегут в страхе. Другие обмороком порадуют. Третьих и вовсе стошнит, как и четвертых. А чужая блевотина, согласитесь, вовсе не то, что хочется видеть рядом с произведением искусства.

В словах князя была логика.

Извращенная, странная, но меж тем логика.

А главное, он оказался прав.

Кладбищенский сторож, крепкий, пусть и в годах, мужчина, был хмур и мрачен. Он кутался в старый плащ и курил на редкость вонючие самокрутки. Ядреным запахом его табака пропахла крошечная сторожка. Здесь было чисто и по-своему уютно.

Отскобленный до белизны пол.

Стол, укрытый газетами. Топчан и печурка. В глаза бросались белоснежные занавески с вышитыми петушками, а еще огромные рыбацкие сапоги.

— Баба, — изрек сторож, сплюнувши на пол, после спохватился, посмурнел. — И хвостатый… я таких, как ты, паря, на столбах вешал!

— Это навряд ли, — весело отозвался князь. — Таких как я слишком мало, чтобы расходовать нас столь бездарно…

— Ишь, языкастый… и наглый… дружите, стало быть?

— Как кошка с собакой, — князь устроился на низеньком стульчике, и сидеть на нем было по всему неудобно. Острые колени князя торчали едва ль не выше плеч, сам он изогнулся, ухитрившись втиснуться меж топчаном и столиком.

— А оно по-другому и не буде… — сторож вытащил папироску, обмял ее и, кинувши взгляд на Катарину, поинтересовался. — Не сомлеет?

— Не должна, — ответил почему-то князь. — Она крепкая.

— А все одно баба. Баба и на службе…

— Куда мир катится…

— Оно и верно, — эти двое, похоже, непостижимым образом сумели найти общий язык, и Катарине оставалось лишь не вмешиваться.

— Значит, ничего не слышал? — князь дым вдохнул и, прищурившись, заметил. — А табачок хороший. «Черная карта»?

— А то… разбираешься?

— Не без этого…

— Будешь? — сторож подобрел и протянул портсигар, как успела Катарина заметить, именной.

— Воздержусь.

— Оно и верно… табачок — для здоровья вреден… так моя баит… все канючит, мол, кидай, кидай… а как кинуть, когда я уж тридцать годочков смалю… и смалить буду… даст Хельм, до самое…

Он вздохнул и, затянувшись, продолжил.

— А слыхать… я на ухо туговат… одно вовсе никак, а другое вот закладывает на мороз. Ваши чем-то на Подовецкой когда бахнули, то меня и накрыло. Балкою по башке… спал… мы тогда крепко накатили, я и отрубился, а очнулся — мать мою за ногу… орут, матюкаются… воют… огонь, дым повсюду… ну я только поднялся на ноги, а оно как хряснет по башке, я и ушел. Уже в госпитале очухался, а там и под списание…

— Тогда сторожем и устроились?

— А то… сперва-то помыкался, то туда, то сюда. Никуда брать не хотят. В документах значится, что я башкою ударенный, кому оно надо? А туточки… туточки с радостью…

— Кладбище старое? Неспокойное? Желающих не было? — уточнил князь, рукою разгоняя дым. И сторож кивнул.

— Твоя правда. Старое. И шалили тут… мне-то чего? Я на Проклятых землях всякого повидамши был. Мне оные шалости — раз плюнуть… и пить не пью… и платят славно… и довольный был.

Он вздохнул и, упрятавши сигаретку в огромную руку, произнес.

— Тепериче поменяется… от же ж… как чуял… неспокойно оно было… и ухо опять закладывать стало… оно-то обычно на рассвете, аккурат в половине пятого… в ушах гудеть начинает, будто там рой пчелиный, — он ткнул пальцем в левое ухо, — особливо в этом… потом накатывает и все…

— Поэтому вы и обходите кладбище?

— А то… шаришь, хоть и нелюдь… чего спать? От встану, оно, когда на ногах, то и полегче будет… и обхожу. Туточки тихо, мирно. Воздухом подышу, погуляю часок-другой и возвертаюсь, там уж и прилечь можно будет до девятой годины.

Огромный мужик.

Характерный, как сказал бы дядя Петер.

Бугристая голова. Стрижен коротко, оттого и видны эти бугры распрекрасно. И шрамы. И черное родимое пятно на левом виске, такое красивое, ровное, будто и не пятно, но монета прилипшая. Левое ухо смято. От правого и вовсе половина осталась. Под ним начинается пухлый старый рубец, который, обвивая шею этаким ожерельем, спускается на грудь, под рубаху.

Руки тяжелые.

Пальцы короткие, с квадратными ногтями.

Одежда простая, но чистая.

— А тут… — он дернулся и тронул пятно. — Тут с вечера начало нудеть… и так меленько, мерзенько. Я уж и накатил. Так-то я не пью. Совсем не пью после того-то разу, даже сладенького не принимаю, а вот что-то прямо…

— Водку где взял? — князь поерзал, верно, сидеть на табурете ему было не слишком-то удобно.

— Водку? — сторож нахмурился, и от того кожа его растянулась неравномерно. Шрам держал ее, выдубленную ветрами Проклятых земель, и само лицо исказилось уродливою гримасой. — Водку… а от…

Он задумался.

И поскреб затылок.

И нахмурился еще больше. Что так взволновало его в простом этом вопросе?

— Так… тут взял. На столе… я с обходу вернулся… ограду правил. Там от обвалилась… с чего обвалилась? Крепкая была. Я свое хозяйство, верите, блюду…

— Верим.

— А тут обвалилась. Может, конечно, снег или дерево гнилое… я досок хороших взял. Пошел. И с утреца возился… а потом оно гудеть стало. И так мерзенько… и никак не успокаивается… и тут шкалик… у дверей… в ведре вот стоял.

— Просто стоял?

Сторож сгорбился, будто пытаясь казаться меньше, чем он есть.