Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 128)

Но смотреть… как на госпиталь. Ленты? Не было лент, но было темное марево, будто туман, по траве разлившийся. И в этом тумане прятались клубки могил. Те, что в отдалении, тускло мерцали зеленоватым светом, а вот нынешние, близкие, набрались черноты.

— Нам понадобится вся сила, — Зигфрид посмотрел на небо. — Возможно, ты почувствуешь себя дурно, отдавать силу неприятно. Даже больно. Но я просил бы тебя потерпеть. От этого зависит человеческая жизнь.

На простынке встали корявые камни, бурые, будто осмаленные, они выглядели столь отталкивающе, что Гражина содрогнулась.

Белые осклизлые свечи.

Клинок.

Зигфрид содрал зубами грязноватую тряпицу, обнажив худое запястье с нитью свежего шрама.

— Отвернись, — попросил он. И это было именно просьбой, которую Гражина исполнила с превеликой охотой. Боги, какая из нее колдовка, когда ей от вида крови муторно становится?

Она почувствовала, как кладбище изменилось. Оно вдруг затихло.

И муть, расползшаяся по траве, стала гуще, плотней. Сама трава сгинула, сползла гнилою шкурой, обнажив ноздреватую, как плохо пропеченный хлеб, землю. Пронизанная паутиной корней, что плесенью, она хранила клубки чужих тел. И Гражине привиделось, что тела эти дрогнули.

— А… — она попыталась отвлечься от собственного страха. — Мне тоже надо…

— Я был бы весьма благодарен, хотя и не смею просить о подобном, — произнес Зигфрид, перехватывая запястье той же тряпицей.

— Что вы делаете? — Гражина, позабывши про свой страх перед Зигфридом, схватила его за руку. — Всех богов ради, этак вы горячку схватите или без руки однажды останетесь.

Она вытащила свой платочек, который по привычке всегда носила с собой, ибо воспитанной девице в обществе без платочка появляться никак неможно, даже если его никто и не видит.

— Некромантам горячка не страшна.

— И гнили не страшны?

Он лишь плечами пожал. Вот ведь, невозможный человек! Но хотя бы не стал вырываться, а то бы… Гражина не знала, что б с ним сделала, но что-то нехорошее. Все ж была она колдовкой, а в характере и от маменькиного норову имелось изрядно.

Перевязавши руку, Гражина смело протянула свою.

— Режьте… это не больно?

— Сперва нет, но… кровь — это сила. И когда сила пойдет, то будет очень неприятно, — Зигфрид провел пальцем по запястью. — Поэтому мой долг наставника и мужчины спросить вас, и вправду ли вы готовы сделать то, о чем просите?

…а Геральд и спрашивать не стал бы, почему-то Гражина была в том совершенно уверена.

— Да.

— Что ж… в таком случае отвернитесь.

Боли она и вправду не ощутила. Холод. И прикосновение… прикосновение было скользящим, а потом по руке потекло что-то мокрое.

А Зигфрид запел. Низкий голос его отзывался колоколом. И Гражина не могла различить слова, но сама песня была прекрасна. Оттого и кладбище заслушалось.

Туман поднялся, вылепляя одну причудливую фигуру за другой.

Холодно стало.

А голос Зигфрида оборвался. Впрочем, ненадолго.

— Мало кому известно, что все кладбища меж собой связаны, — он заговорил вновь, обращаясь уже к Гражине, и она открыла глаза.

Надо же, руку перевязал и чистою тряпицей, значит, имелись у него и такие.

— Эта связь тонка, эфемерна даже… в мое время в ее существование верили не все. В ваше… похоже, вовсе забыли о ней. Вы живете иначе… я пытаюсь привыкнуть, но мне сложно. Что-то стало лучше… к примеру, железная дорога. Мне понравилось.

Он говорил и рисовал кровью на простыне непонятные знаки. Пальцем рисовал, не стесняясь время от времени облизывать.

— И еще горячая вода, которая почти в каждом доме имеется. Свет вот… этого не было. Зато вы забыли о том, как взывать к ушедшим. Не понимаю, почему… наверное, в той войне и вправду погибли слишком многие.

— А вы…

— Пропустил. Не по своей воле, хотя… по своей глупости. Забыл, что колдовкам не стоит доверять.

Гражине стало обидно.

Она ему платочки жертвует, а он, значит, доверять ей не собирается. Несправедливо.

— И мы…

— Нам нужно оказаться в другом месте и быстро… пройти кладбищенской тропой. Если вы все-таки…

Гражина вздохнула.

Хватит уже говорить. Надо? Пройдет. Хоть кладбищенской, хоть еще какой, главное, чтоб вернуться сумели. И Зигфрид, верно, понял по глазам, если усмехнулся своею кривоватою улыбкой.

— Вернемся. Постараемся.

Дальше было… скучно.

Мел.

Вновь знаки, дробные и непонятные. Их Гражина и так смотрела, и этак, но ничего толкового не увидела. На червяков похожи расползающихся. Или вот на пауков, что сплелись в странном танце. Одни белые, другие красные. Неужели и ей это учить придется?

С науками она не больно-то ладила.

Наконец, Зигфрид поднялся, отряхнул мел с ладоней и руку протянул.

— Кто бы вам ни встретился, не верьте. Мертвецам всегда охота ожить ненадолго. Дадите слабину, и ляжете в чужую могилу.

От же ж… последнею мыслью было, что матушка, узнай она про этакие прогулки, в жизни б Гражину из дому не выпустила. А потом вдруг поднялся туман и от простынки тропа протянулась, узкая, как ноге удержаться. Зигфрид первым ступил на нее. Руку Гражины не выпустил, более того, надежности ради ремешок на запястье накинул, затянул.

Она и не думала протестовать.

Так и самой спокойней.

Тропа была мягкою, что ковер, и прямою. Идешь, идешь, она под ногами проминается, но держит. А справа туман, и слева туман… и ничего-то в тумане этом не видать. Переливается он перламутром, и цветами разными… и будто шепчет кто-то.

Зовет.

— Пышечка моя… — этот голос она бы узнала из многих. — Ты ли это?

Сквозь туман проступила неясная фигура.

Пап? Только он и называл Гражину пышечкой, а мама сердилась, говорила, что сие — вовсе не похвала и девочке надобно быть стройною…

— Ты ко мне пришла?

Нет.

Нельзя верить… но ведь папа… когда она его еще увидит… и разве папа причинил бы ей вред? Ни в жизни…

…после жизни.

— Пышечка… подойди… дай обнять тебя! — он пробирается сквозь туман, но так медленно.

Конечно, он ведь мертв.

Мертвым тяжело.

Холодно.

И разве справедливо это? Разве Гражине не хочется исправить сию несправедливость? Надо всего-то — с тропы соступить. Отец рядом.

Обнять его и вернуться.