Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 130)
Омерзительно!
Нет, само собой она слышала о падших женщинах, которых в городе имелось некое количество, равно и о том, что средь этих женщин было много больных дурною болезнью, но вот… ее супруг касался такой? Изъязвленной, изуродованной… сделал ей нос?
— Мы взяли лоскут кожи и махонькую косточку… сперва приживили ее к остаткам кости… потом и кожу… вышло несколько крупновато, уродливо, честно говоря, но все ж не так отвратительно, как живая язва. И эта женщина исполнилась благодарности. Она приводила других таких же несчастных… говоря по правде, с ними работать было утомительно, я предпочел бы разнообразие, но… мы отточили технику и я написал статью… я написал с десяток статей! И если бы вы знали, как это мучительно, владеть знанием, способным перевернуть мир, и не иметь возможности поделиться им.
— Почему? — робко поинтересовалась панна Цецилия, потрогавши свой нос. Тот был велик, но не сказать, чтоб уж очень. И вдруг подумалось, что, если пан Штефан способен сделать новый нос какой-то там проститутке, то неужто откажется переделать нос собственной жене?
Ей всегда хотелось иного, изящного с тонкою переносицей и непременною горбинкой.
— Сперва я, как и вы, был преисполнен надежд, но после рассудил так. Идею легко украсть. Что кожа с костью? Это, конечно, удивительно для такого, как я, лишенного сил. Но вот дальше… в Познаньске сыщется изрядно людей, которые пожелают повторить мой опыт. Развить его. И как скоро у них получится? Нет, панна Цецилия, я был глубоко эгоистичным человеком, — это пан Штефан произнес с некой толикой хвастовства. — И желал славы… чтобы те, кто некогда отзывался обо мне весьма презрительно, осознали, сколь глубоко заблуждались на мой счет. И мои статьи… не пропадут…
…конечно, не пропадут. В хозяйстве панны Цецилии ничего и никогда не пропадало. Она отправит их в медицинский журнал и, быть может, там их оценят по достоинству. А сама панна Цецилия будет скорбеть.
Вдова выдающегося врача.
Приятно.
— Кроме того, возникли бы некоторые вопросы… и не только у моих коллег… слава — это всегда внимание, а моя работа не допускала излишнего… первое сердце я пересадил одной потаскушке. Она пришла, желая избавиться от беременности. Я дал ей морфия и… вот…
Он обвел пещеру рукой.
К слову, пещера эта имела весьма внушительные размеры и происхождение неестественное. В обычных пещерах пол не мостят камнем, а стены не убирают кирпичною кладкой. Здесь было сухо и звонко, каждый звук, отталкиваясь от каменных этих стен, множился, нарастал и обретал многие грани.
— К сожалению, она умерла… ее сердце и другое я продал. Да, мои изыскания требовали средств, которых я был лишен. И что мне оставалось?
Панна Цецилия изобразила сочувствие.
…а еще она видела черное кружево. Уместно ли такое будет? Кружево было прелестнейшим и оттого стоило целое состояние. Но для любимого мужа не жаль.
— В моих дневниках описан весь путь. Каждая операция… и я верю, дорогая моя супруга, — пан Штефан приложился к ручке влажноватыми губами, — что однажды у меня получится.
— Всенепременно! — с пылом воскликнула панна Цецилия, которой вдруг страстно захотелось на волю.
— Что мои изыскания совершат переворот в современной медицине… я стану основоположником новой методы… и тысячи, сотни тысяч людей будут благодарны мне за…
Он запнулся и глянул на панну Цецилию поверх очочков своих. Взгляд его был совершенно безумен.
— И вы… вас тоже никогда не забудут!
Она хотела встать.
И выйти.
И… и потолок, грязноватый, закопченный — некогда нынешнее помещение освещали смоляные факелы, а не переносные электрические лампы патентованной системы Эдсона. Так вот, этот потолок, выщербленный и низкий, вдруг покачнулся.
Упасть панне Цецилии не позволили.
Подхватили под ручку.
— Ах, мне вас будет не хватать… но вы-то, вы обязаны понять… живое сердце не хранится долго, а я не подготовился… я просто-напросто не могу упустить такой случай! Тем более, что вы сами не единожды жаловались, будто ваше ведет себя беспокойно.
В тщедушном теле пана Штефана оказалось довольно силы, чтобы дотянуть ее до стола.
И взвалить на этот стол.
Она желала кричать, но крик застыл в горле.
— Это для науки… исключительно для науки…
Панна Цецилия захрипела. Конечно, если помирать ради науки, то оно легче будет… и вспомнилась вдруг первая любовь, позабытая, казалось бы, крепко.
…ах, до чего притягателен он был, лихой парень, сиротинушка круглая, который сиротством своим вовсе не тяготился. Он носил широкие штаны с карманами, рубаху алую и черный камзол. Сапоги скрипучие и нож за голенищем.
Кистенек на веревочке.
Волосы он не стриг, но заплетал в косу.
И в том тоже чудился вызов… ах, до чего сладко было сбегать из дому и до утра бродить по городу, удивляясь, до чего переменился он… было и иное, грешное, заманчивое… и его предложение сбежать отсюдова в Познаньск.
И свой страх.
Как это… нет, не сумела переступить, остереглась, представивши, какой будет их жизнь там, ведь он не только поигрывал, но и крепенькое жаловал, а в подпитии становился лют, безумно-весел…
…уж он-то — жив или нет — не позволил бы сотворить с нею такое.
И посмеялся бы, что Цилечка позволила себя спеленать.
Зелье?
Дышать надобно чаще.
И еще… пальцами получилось пошевелить. Конечно, она ведь всегда крепка была, ей и валерианы в аптеке тройную дозу давать было велено… это хорошо…
— Не волнуйся, если у меня получится, — пан Штефан разрезал платье. — Твое имя войдет в историю!
Да Хельм с нею, с историей, в нее панна вовсе не стремилась, а вот за платье между прочим, двенадцать злотней было уплачено! И гнев придал сил. Был он праведный — ибо сказано в Писании, что негоже женщину обижать, а уж тем паче злить через порчу имущества, оной принадлежащего — на счет имущества, правда, панна Цецилия уверена не была, но все же…
Пальцы сомкнулись в кольцо.
Она выгнула шею, чувствуя, как отступает коварная слабость, и исторгла из груди душераздирающий стон.
— Дыши, дыши глубже… — пан Штефан захлопал по щекам. Но веры ему в этакой заботливости не было, и панна лишь закатила глаза, а изо рта ее послушно хлынула слюна пеною.
— Боги милосердные… нельзя… слышишь, тебе нельзя помирать! Только не сейчас… я дам тебе новое сердце! Молодое! Здоровое!
Вот же ж, брешет и не краснеет! Молодое! Да панна Цецилия видела, из кого он этое сердце доставал.
Он наклонился, прижавшись к пышной груди ухом, силясь уловить ритм, и панна Цецилия поняла, что дальше ждать не может. С трудом поднявши тяжелую руку — будто мокрой ветошью ее набили — она опустила крепенький кулачок на макушку пана Штефана.
Тот ойкнул и сполз на пол.
— Сволочь, — сказала панна Цецилия, садясь на столе с немалым трудом. Все ж победа духа над телесной слабостью не радовала, поскольку слабость никуда не исчезла, да и коварный муженек остался лежать. И как знать, не очнется ли он ненароком…
Панна Цецилия сползла со стола.
Покачнулась.
Ох, и голова-головушка… а всего-то хотелось, что толику малую счастья личного, семейного… она вздохнула горестно, и вздох этот будто бы потревожил гулкую тишину.
Потянуло сыростью.
Сквознячком.
Будто где-то рядом вдруг приотворилась дверь, из тех, которые вовсе не на ледник выходят, а туда, куда людям обыкновенным заглядывать не стоит.
— Мамочки, — панна Цецилия поспешно схватила за ошметки платья, прикрывая объемную грудь, впрочем, без особых на то успехов. Грудь волновалась и лохмотья выскальзывали из непослушных рук.
Холодок стал ощутимей.
И лампы замигали.
Меленько так, будто не способные решить, гаснуть им ли…
Панна Цецилия разом припомнила бабкины гиштории, решивши разом, что и вправду та была колдовкой, если знала такое… и знание это, в сказках переданное, заставило ее выпустить край стола.
…что делать?
…человеку без силы… без амулетов… коленки дрожали, а сердце, собственное, старое, которое и вправду в последние года барахлило, то болью ноющею отзываясь, то слабостью внезапной, застучало быстро.