Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 124)
— Красные говорят о том, что смерть имела насильственный характер…
— Убийство?
— Не всегда… я видел подобное в хирургических палатках, когда пациент имел несчастье погибать в процессе операции. А операции сопряжены с немалой физической болью, которую не способен облегчить и морфий, и, что гораздо хуже, с кровью. Это почти жертвоприношение, хотя и врачи не ведают о том, что становятся жрецами. Пролитая кровь, насыщенная силой… пойдем. Нам пора.
И он отвернулся, выпустил Гражинину руку.
Шел Зигфрид быстро, нимало не заботясь о том, как Гражина поспеет за ним. И ей пришлось едва ли не бежать. Все ж, может, хорошо, что ее заставили переодеться, в юбках бегать куда как неудобней… и она вдруг ощутила что-то…
…не то.
…будто лопнула невидимая нить, выплеснувши в мир чей-то сдавленный крик, и черно-бурый змеиный клубок лент окрасился вдруг нарядным алым.
Алый?
Смерть в муках. Пролитая кровь… что ж, Гражина заставила себя отвернуться. В больницах и не такое случается.
Глава 32. В коей для мотыльков зажигают фонарь
Катарина вышла из дому в десять часов.
Улица.
Дома.
Городовой — старый знакомый, кивает, приветствуя. И Катарина улыбается в ответ. Если за ней следят… нет, он не опустится до банальной слежки. В ней нет смысла.
Ни в чем нет.
И можно просто сесть за руль да отправиться к границе. Князь обещал быть, но кто сказал, что князю можно верить? Нет, можно. В какой-то степени. Но… есть иные обстоятельства. Если он задержится.
Опоздает.
…машину к границе, а уже оттуда, за чертой оказавшись, и сочинить посланьице для Особого отдела. Пусть разбираются. А они разберутся, тут и думать нечего.
Снег начался.
Эта осень какая-то неправильная, разве нормально, чтобы осенью снег шел и шел… на щеки лип. Глаза щипало и…
…поворот.
Дома становятся ниже. Улицы — уже. Обочины — грязней. Здесь уже не видать полосатых урн и витрин прозрачных, здесь все какое-то каменное, серое и холодное. Катарина загнала «Призрака» в переулок.
Идти недалеко.
Пяток домов выстроились в ряд, что каменные слоны на чьей-то полке. Поворот. И вновь поворот… и вот уже она будто бы вышла за городскую черту. Здесь тоже дома, но махонькие, древние, оставшиеся, верно, еще с тех времен, когда город только-только строился.
Вот барак с черными стенами и двускатной крышей, на которой выстроилась шеренга печных труб. Трубы дымят, значит, барак жилой, но людей не видать.
Катарина проходит мимо.
…второй барак — почти близнец первого. Разве что этот врос в землю по самые окна… дома и домишки, некоторые — аккуратные настолько, насколько это возможно. Другие — едва стоят, дунь на них и рассыплются… заборы хлипкие.
Дерева редкие.
Улица пуста, хотя время раннее. Но здесь она, Катарина, чужая, а чужаков не любят. Впрочем, она знает, куда идти.
Дом как дом.
Невысок. Невелик. Обыкновенен с виду. Забор имеется, а в нем калитка, которая отворяется с протяжным скрипом, будто желая предупредить о незваных гостях.
— Есть кто дома? — Катарина не знала, что скажет, если на зов ее откликнутся.
Соврет.
Врать не так уж и сложно.
Во дворе пустота. Лавка почерневшая, осклизлая. Старая яблонька, и на земле валяются сгнившие яблоки. Ощущение запустения. Если здесь кто и бывал, то давно, а значит… что ей искать?
Надо уходить, пока не поздно.
Ставни закрыты на замки.
На двери тоже висит, крупный, амбарный, выглядящий весьма надежно. Замок, к слову, новенький. И ключей у Катарины нет. Хороший повод сбежать, но она не станет. Она знает, как договориться с замком. И оглядевшись — улица по-прежнему уныла и пуста — Катарина достает связку отмычек.
Металл ледяной.
И руки подрагивают.
Поворот… и поворот… и подцепить пружинку, отрешаясь от волнения. Поздно трястись, дело надо делать… щелчок. Замок падает в руки переспелым железным яблоком. Катарина оставляет его здесь же, на ступенях. Выдыхает. Заставляет себя вытереть ладони о пальто.
Открывает дверь.
Запах запустения.
Здесь, если кто и жил, то давно. Можно многое подделать, но не эту характерную вонь застоявшегося воздуха. Сквозь ставни свет почти не проникает, и Катарина стоит, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Искушение зажечь светляка велико, но…
…не стоит.
Тесные сени.
Комната немногим просторней. Треть ее занимает огромный шкаф на ножках. Дверцы приоткрыты, и из них выглядывает темный кусок материи.
Стол. Стулья на нем.
Пыльное зеркало, в котором ей видится движение, но потом Катарина соображает, что это собственное ее отражение. Занавески. Полки.
…вторая комнатушка узка. Она отделена от первой занавесками с вышивкой. Темное по темному… бабочки? Было бы к месту. Узкая кровать с панцирной сеткой. Подушки. Белье стопкой.
Кухня.
Печь холодная. Посуда. Стол. И вновь ничего, что можно было бы счесть за доказательство вины. Но ведь она и не надеялась, что все будет так просто.
Должно быть хоть что-то…
Ведь не зря же ее пригласили?
Дверь в подвал.
Не дверь даже — крышка от люка, придавленная чугунной гирей. Катарина не без труда оттащила ее. И замерла. Соваться вниз — сущее безумие, но… не уходить же с пустыми руками. Если в доме что-то есть, то там… должно быть там.
Она откинула крышку.
И губы облизала.
Пахнуло… гнилью и сыростью. Холодом. Тьмой предвечной, которая обреталась при храмах, внушая прихожанам должный трепет. И огонек на ладони лишь заставил тьму вздохнуть: экие глупые людишки, ничего-то не понимают…
Ступеньки.
И спускается она осторожно. Скрип.
Шорох.