Екатерина Лесина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 116)
— Ваши делишки несомненно всплывут. В бумагах ли… или в виде предсмертного письма? Это так мило, когда жертва оставляет после себя посмертные письма…
Князь вытряхнул корзину Хельги на пол.
— …вся прелесть такого рода писем в том, что слова, идущие от души, при повторном прочтении как правило оказываются совсем не теми… и вот читаешь, пишешь… переписываешь…
Он хвостом раскидывал мятые комки.
Поднимал то один, то другой. Разворачивал. Пробегался взглядом.
Хмыкал.
И ронял…
— Хочешь сказать, она сама себя?
— Подобная возможность имелась, — князь вытащил очередной мятый ком бумаги. — Было у меня одно дело об убийстве премилой дамы, в котором заподозрили ее супруга. Благо тот тихим норовом не отличался. Поколачивал благоверную… та не жаловалась, любовь же. Исцеляющая сила, да… она была знатней его. Состоятельней. И вот он за пять лет жития мало того, что все состояние спустил, так еще и любовницу завел. А супруге заявил, что она ему без денег как бы вовсе и не нужна… и соседи все это слышали. Вот и представьте, что после находят эту самую супругу…
…князь пробежался взглядом по бумажке и удовлетворенно хмыкнул.
— …в очень неживом состоянии. Со следами, протокольным языком выражаясь, насильственной смерти. А накануне ссора… и кровь на одежде супруга… и грозило ему каторга лет этак на двадцать, если не больше… но вот что-то да смущало в этой всей истории… копнули чуть и выяснили, что дамочка сама себя ножом пырнула… а кровью рубашку накануне изгваздала. Ага, вот, значит… не просто контрабанда, а… красные камни? Зелья из запретного списка… где брали-то?
Харольд побагровел.
И побелел.
Рукой махнул.
— Улики… после суда списывали.
— Понятно. Пользовались служебным положением, стало быть… — князь бумагу протянул Катарине. — Черновичок-с… чистовик, полагаю, по почте придет.
— Мне?
— Кому-нибудь да придет…
— Значит, все-таки сама… — Харольд упал в кресло. — Вот… дура.
— Не знаю, — князь опять у корзины присел. — Пырнуть-то она себя и сама могла, не без того… но вот вернуться сюда. Спрятать ножичек… нет, это как-то чересчур уж.
Катарина читала письмо.
Блеклые чернила. Буквы скачут, то слипаясь, то растягиваясь нитью. И ничего-то не осталось от обычно аккуратного почерка. И несложно представить, что письмо это писала женщина отчаявшаяся.
— Думаю, ей помогли. Навели на правильную мысль… письмо ведь написано ее рукой? Нет, подделать его несложно, но к чему возиться, когда можно и так…
— Зачем?
— Сложный вопрос. С одной стороны, вроде бы и незачем… к нашим делам прямого отношения не имеет… а с другой, если посмотреть на картину в целом, — князь аккуратно собрал бумаги в мусорную корзину. — У вас убийство. У нас убийство. Проклятие опять же… поди-ка разберись, кто прав, а кто виноват. Не ошибусь, если скажу, что завтра об этом вот…
Письмо князь вынул из рук Катарины и, сложив, убрал в карман пиджака.
— …будет знать весь город. Выводы сделают соответствующие. Дальше проще. Кому приписать убийства, как не убийце?
— Думаете, на меня повесят…
Харольд устало махнул рукой, казалось, ему было все равно, повесят ли.
— Думаю, что у вашей конторы добавится изрядно забот. Паника — дело такое… кому-то вдруг покажется, что он вас видел… в полночь и с ножом в зубах. Кто-то вспомнит, что не с ножом, а с жертвой… и вашим людям придется копаться в этих вот слухах. Успокаивать. Уверять… им никто не поверит. Еще одна смерть, причем явная, и люди сорвутся, а это заботы, на которые придется отвлечься… с нашей стороны мало веселей.
— Он собирается закончить игру, — Катарина вдруг поняла это явственно. — Он готовит последнее… представление. И потом…
— Потом он исчезнет. На некоторое время. Думаю, он даже будет столь любезен, чтобы предоставить вам кого-то для казни… не вас, все же это слишком… ненадежно. У него есть кто-то… вроде Кричковца. Тот, кто убил ту девушку на кладбище… и этот кто-то здешний.
И Катарина вновь мысленно согласилась с князем.
Здешний.
Работающий рядом. Кто-то, с кем она встречалась. Здоровалась. Кому, быть может, сбрасывалась на подарок ко дню рожденья или еще какому празднику… кто-то, кто отпускал сальные шуточки, к которым она притерпелась…
…кто-то, кто был достаточно своим, чтобы заронить в голову Хельги мысль о письме.
О мести.
И потом… она ведь не собиралась умирать. Отомстить — это да, в ее характере. Но умереть… это уже слишком.
Нет следов борьбы.
Глава 30. Вновь повествующая о бабочках и иных мелочах
Бабочку Катарина нашла в почтовом ящике.
Желтый конверт без обратного адреса. И подписан печатными буквами. Каждая выведена идеально. Да, он большой аккуратист.
Она вытряхнула рамку с бабочкой.
И протянула конверт князю, который бумагу обнюхал и поморщился:
— Перцу насыпали. Кажется, он слегка переигрывает, — князь чихнул и потер носом о рукав. — Ненавижу перец… кстати, ты вещи собрала?
— Какие?
— Свои, естественно. Можешь, конечно, и чужие прихватить, но с чужими вещами в побег отправляться как-то не слишком разумно. Да и воровкою объявят… для княгини сие невместно. Княгини, как и князья, если уж и воруют, то так, чтобы это не воровством обзывали, а хищением. Все ж поприличней звучит.
Он провел пальцами по столу.
Пыльно.
Это да… не убиралась она давненько.
Рамку с бабочкой князь поставил на стол. Отступил. Присмотрелся. Ищет скрытый смысл? Катарина тоже искала, только не нашла. Или проглядела…
…а вещи — это да. Надо будет собрать дневники дяди Петера. Кажется, ей будет что добавить к записям. А так вещей у Катарины немного, памятных — и того меньше. Только все это неважно, потому что думается ей ныне вовсе не о вещах.
Наверное, это правильно, бояться смерти.
— Хочешь, уедем прямо сейчас?
— А…
— Изложим письменно. Отправим в контору. Пускай разбираются…
…и в этом был смысл. Разберутся. С Хелегом ли, с Нольгри… две стороны одной монеты. И теперь даже понятно, почему они так недолюбливают друг друга. Но отступить… это, во-первых, трусость, которую еще можно было бы себе простить, во-вторых, нарушенное слово.
И кошмары, если не до конца жизни, то на долгие годы.
— Я справлюсь, — Катарина покачала головой. — Только… не стоит торопиться, да? Ты должен уехать… а я справлюсь.
Черные квадраты.
Вот уезжать Себастьяну не хотелось совершенно. И уходить из крохотной этой квартиры, больше похожей на мышиную нору, чем на человеческое жилье.
Оставлять женщину, изо всех сил скрывающую свой страх.
От ее волос пахло цветами и архивной пылью. И хотелось потрогать эти волосы, а еще стереть полупрозрачные морщинки на лбу. Она слишком много хмурилась.