Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 87)
– Иди сюда, – кликнул он мальчишку, который по-прежнему держался наособицу, но рядом. – Посмотри… сможешь что сделать?
Человечек, самый обыкновенный, к слову, человечек, на такого глянешь и забудешь, что видел, лежал на земле. Лицо его побелело, губы посинели, а сердце в груди едва-едва трепыхалось.
– Вам нельзя уходить. – Мальчишка положил ладонь на голову. – Я его стабилизирую. Ничего сложного, обычное перенапряжение и…
Он прислушался к чему-то.
Нахмурились светлые брови.
– Истощение… его выкачали… посмотрите, пожалуйста. Мы это еще не проходили… я читал, что так бывает, когда… вот здесь. – Палец ткнул в лоб лежащего. – Видите метку?
Михаил Егорович пригляделся.
Вот ведь… и отчего если ты ректор, то все думают, что ты самый сильный среди магов? Силы у него на донышке осталось, да и всегда-то было немного. А что ректор… ректорские дела к магии отношения не имеют. Скольких студентов принять да на какой факультет, с кого брать плату, а кого – за государственный счет учить.
Какие курсы читать.
Кому.
Куда кого на практику отправить… или после оное… тысяча мелких обыкновенных дел, с которыми, руку на сердце положа, и обыкновенный человек справится, да только повелось, что коль уж ректор Акадэмии, будь добр хоть какой магиею владеть.
А он…
Он и позабыл про иные заклинания. И про то, что бывает такое… на лбу, аккурат в том месте, в которое мальчишка указывал, виднелась метка. Слабая совсем, почти истаявшая.
– Проклятье! – Михаил Егорович глаза потер, потому как заслезились. – У тебя камни связи есть?
Мальчишка головой покачал.
Понятно.
Кто ему, недоучке, этакое сокровище доверит-то? Плохо… отвратительно…
– Итак, – Михаил Егорович пытался сообразить, что ему делать дальше, – ты должен найти…
Фрола бы, но Фрол ушел с царевичами.
И Архип.
И стрелецкие полки с ними.
И… и получается, что их переиграли… сволочи…
– Декана некромантов знаешь?
Мальчишка кивнул.
– Отлично. Найдешь его и вот… – Михаил стянул с пальца перстень, – передай. Скажи, что смута. Пусть перекрывают центр…
Он глубоко вздохнул.
– Волей своей, до того, как объявлен будет новый царь, дозволяю использовать все средства, чтобы не допустить смуты и бунта.
Мальчишка смотрел.
Хлопал глазами.
Не понимал?
– Все! – рявкнул Михаил Егорович. – А теперь беги! Беги…
И если повезет, некроманты успеют вовремя.
– А… вы?
– А мне пока бегать нельзя, сам сказал. Так что я туточки посижу. Вот, рядом с ним…
Он устроился на камнях, всем видом своим показывая, что не сдвинется с места.
– Иди-иди! – Михаил Егорович рученькой махнул. – Давай уже… а то ж погромы – дело такое… сперва на бояр пойдут, а там и на Акадэмию… у Акадэмии-то периметр защищен, не одну толпу выдюжит, а вот город пострадает, куда там мертвякам… мертвяки, если разобраться, ерунда сущая.
Михаил Егорович вздохнул.
И парень решился:
– А вы… как вы…
– Как-нибудь. Я ж маг… глаза отведу, а там… ты, главное, найди… передай… любой ценой пусть остановят. Нельзя…
Он замолчал, вспоминая молодость и погром, которому свидетелем быть выпало. И пусть тогда громили иноземную слободу, Михаил Егорович уже и не помнил, с чего началось все. Кто крикнул, что иноземцы царя извести желают?
Или царевича?
Или еще что… черный мор, белая хмарь… неурожай тем годом был сильный. Голодно. А еще азары вновь баловать стали… главное, что озверелый, ошалелый люд кинулся изводить тех, кого в горестях своих виновным полагал. Запылала слобода с четырех концов.
Кого каменьями били.
Кого цепами.
Косы, вилы… горшки с черной земляной кровью, от которой саксоны горели ярко. Он тогда сам вызвался с наставником порядки наводить. А тот отказывать не стал, бросил коротко, мол, поглядишь, на что люди добрые способны, когда им гнев и страх глаза застят.
Поглядел.
На всю жизнь нагляделся.
Те погромы на слободе иноземной не иссякли, но одуревшие от крови, ошалевшие со вседозволенности люди прошли до самого Белого города, громя и сметая все на своем пути. И уж там сами повисли на пиках стрелецких.
Бунт тот кровью захлебнулся.
И не только на улицах. Долго шло дознание. И не одну седмицу попадали в допросные люди, вроде бы и случайные, да на каленом железе быстро каявшиеся в том, что…
Одни кричали…
Другие за собой вели…
Третьи…
Михаил Егорович похлопал болезного по щекам. И когда тот открыл глаза, сказал:
– Шел бы ты, добрый человек, домой… да только не особо бегай, сердце тебе подлатали, но надолго этого не хватит.
Он хлопал глазами.
Кривился.
– А то скоро, чую, придут сюда.
Если нынешний бунт сродни тому будет, то… вышел срок у Михайлы Егоровича.
Человек поднялся. Он ушел, пусть медленно, с трудом переставляя отяжелевшие ноги, держась за оградку, но все же ушел. Да и Михаилу Егоровичу следовало бы убраться. Он ведь не столь слаб, и можно…
Нельзя.
Божиня справедлива. По-своему. И вот он, черед Михаила платить за грехи свои.
Он почувствовал на себе внимательный взгляд. Обернулся. Поднял руку, подзывая того, кто скромно держался в тени.
– Ваших рук дело, герр Ульрих? – спросил громко, хотя улица была до отвращения пустынна. – Конечно, чьих же еще… а норманны?