Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 86)
Люди слушали.
Черное солнце висело над головами.
– А почему? Прогневил царь-батюшка Божиню! Грешен был! Девок портил! Ел скоромное! И портки носил красные!
– Да что вы его слушаете. – Старенький приказчик головой покачал. – Юродивый же, сам не ведает, чего несет.
Он бы из толпы выбрался, но стояли люди плотно.
И черное солнце…
…было ведь. Встало, солнце истинное заслонивши. И знать, вправду прогневилась Божиня на детей своих? А ну как солнце это навсегда?
Он гнал от себя эту трусоватую мысль, а заодно и воспоминания о своих грехах, которые прежде мнились не такими уж великими. Подумаешь, подворовывал. Так ведь не от хорошей жизни. Скуп хозяин, а дочери растут, приданое им надобно, наряды. С хозяйской женой крутил? Она первая начала, все ей мало, ненасытной… ругался… кто не ругается?
Зависть?
Завидовал. Слаба натура человеческая…
Охнула рядом женщина в наряде богатом, купеческом, осенила себя крестом Божининым. С лица кругла и бледна, знать, и она за собой грехов немало упомнила.
– Бояре способствовали! Царя развратили! Народ замутили! Мир загубили! – Тоненький голос юродивого летел над площадью. И вот диво, сам-то блаженный был худ и болезн, а голос имел громкий. Этот голос каждому человеку слышен был. – Кайтесь, люди! Кайтесь и спасены будете!
– Хватит! – Мужик, видать, из мастеровых – крепкий и жилистый, – к бочке подошел и юродивого за шкварник схватил.
Попытался.
Вывернулся тот и заплясал.
– Сила силу ломит! Сила силу гнет! Так сказано! – И, хворостинку подхватив, легонько по руке ударил, да только от того удара рука мастерового вспыхнула белым пламенем. С воем покатился он по помосту. – Не забижай Божинина человека!
Юродивый погрозил кулачком людям, которые притихли.
– Святой! – взвизгнул кто-то, и подломились колени.
Первой бухнулась давешняя купчиха, которая стояла подле юродивого. Поползла, подметая пышным подолом солому грязную, потянулась руками к руке, умоляя:
– Благослови.
А юродивый, руку на чело купчихино возложивши, молвил:
– Благословляю тебя, сестра, на дела благие… но покайся!
– Каюсь!
– Не передо мною, перед людьми покайся!
И купчиха, повернувшись к толпе, заговорила. Она рассказывала обо всем, об том, как в девичестве сестру родную оговорила, ее жениха себе прибирая. О том, как уже не жениха, но мужа обманывала, что сыновей своих троих вовсе не от него прижила… о муже, до сроку к Божине ушедшему, ибо зануден стал и тратил на девок семейное добро… о делах, обманах, потравах… о спаленных складах, за которые платила чистым золотом, и вернулось это золото сторицей.
Много говорила.
– Морана тебя попутала, сестра, – важно отвечал юродивый и, ладошку худющую на чело возложивши, велел: – А теперь встань! Чиста ты стала предо мной и людьми… а потому благословляю тебя на дела благие…
Загудела толпа.
Подались люди вперед, и только редкие, навроде приказчика, который все ж был слишком стар и циничен, чтобы верить в этакие чудеса, попытались выбраться.
– А ты, боярин, – боярину уйти люд не дозволил. А тот, сперва еще надеясь решить дело миром, ныне в том немало раскаивался. Да только дюжина охранников – ничто пред толпой, что сомкнулась вокруг борина, – ты каешься?
– Не в чем мне каяться.
Он голову задрал и плечи расправил, хотя и бледен сделался.
– Видите? Не кается! Глух он к слову Божинину… глух… царя свел… смуту учинил… край света подвел, а не кается!
Юродивый пальчиком указал на несчастного, и тот полыхнул прозрачным светом. Запылала шуба. Мясом запахло. А боярин с воем покатился, пытаясь пламя сбить, но вскоре затих.
Мгновенье – и осталась от человека груда костей почерневших.
– Так будет со всяким, кто Божинину слову перечит! – возвестил юродивый. И люд замер, и восхищенный, и напуганный новым чудом. А ныне все, что творил блаженный, чудом мнилось.
Приказчик же спешно заработал локтями.
Он чуял, что будет дальше.
– Слушайте меня, люди добрые! Аз есм новый царь! – Юродивый вытащил из лохмотьев веревку, кольцом завязанную, и на голову воздел. – Я вам свыше дан в назидание и наказание за слепоту вашую! За глухоту вашую…
Он поднял лозину.
– И буду я милосерден. И буду справедлив. Всякому воздам по делам евонным! Одних помилую, а если кто не раскается, то гореть ему синим пламенем!
И вспыхнули трое охранников боярских, оставшиеся же на колени попадали с воплем:
– Помилуй!
– Милую! – засмеялся юродивый и руку красную, почесушную, сунул. – Целуйте…
Целовали.
И руку, и ноги облизали бы, лишь бы живыми остаться.
Уже выбравшись из толпы, приказчик перевел дух. От же… слыхал он про погромы от отца своего, да и сам, будучи дитем совсем, помнил время, когда мамка их, малых, в погребе прятала, и там все дрожали, не знаючи, заглянут ли погромщики в хату аль побрезгуют? И коль побрезгуют, не пустят ли петуха огненного из баловства да страсти?
Надобно было спешить.
Бежать.
Добраться до Вязиного переулка, а там – на Цветочную улочку, где Марфушка его ныне пироги затеяла, с черемухой да щавелем. Собрать ее и деток и мешочек прихватить, в котором каменья лежат, пусть и не самой чистой воды, а все одно сподручней, чем с золотом.
Воровал?
Пускай так, зато наворованного хватит, чтоб уехать и в новом месте устроиться, пусть и не по-царски, да хоть как. Не помрут детки с голоду, да и Марфушка – где ж его глаза были, когда сменял жену родную на хозяйскую блудницу, – беды знать не будет.
Он оглянулся на гудящую разозленную толпу, над которой возвышался юродивый. Сел он на бочку, словно на трон. Камень в руке – что держава, а в другой – правило-прут, на конце которого огонь горит. И подумалось, что Божиня тому виной аль нет, но без магии дело не обошлось.
– И бояре, в сути своей гнилые, порченые, извратили слово Божинино! – Звонкий голос летел, и люди ловили каждое слово. – Они – болезнь на теле царства Росского… и болезнь эту надлежит выжигать огнем и железом. Огнем! И железом!
– Бей бояр! – крикнул кто-то.
И в мертвого, уже не способного причинить вред боярина полетели камни.
– Бей бояр! – подхватили крик.
И приказчик, прижавши шапку, побежал. Он давно уже не бегал и теперь клял себя и за слабость, и за страсть к Марфушкиным пирогам, по-за которым сделался медлителен. Он несся, как мог, и, ударившись в магика – старенького такого, только и сумел, что за сердце схватиться.
Подвело.
Оборвалось.
– Смута, – синеющими губами произнес он, глядя, как сияние охватывает руки старца. – Смута…
Марфушка… дети… пусть Божиня будет к ним милосердна.
Старик сморщился и, выругавшись неблагообразно, произнес:
– От только смуты нам не хватало.
Михаил Егорович поморщился и все же подул на угасающую искру жизни. Целитель из него был аховый, но и пациент не сказать чтобы сложный.