Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 83)

Ложь.

И он стискивает зубы, сдерживая стон: ее слова означают лишь то, что уйти ему не позволят.

– Ему хуже, да? – Звонка сидит рядом. Она, кажется, не уходила совсем.

– Да, милая.

И матушка.

Почему они вдвоем? Это плохо… очень плохо.

– Отец… – ему удается открыть глаза и произнести это слово. – Где…

– Он, – Звонка отводит взгляд, – он снова пьет… и много… твоя мама говорит, что он так за тебя переживает… но тебе же лучше, да?

Плохо.

Нельзя ей здесь быть. Надо… сказать, чтобы бежала… надо дядьку кликнуть… он хороший, даром что суров… надо…

Он проваливается раньше, чем успевает предупредить единственную, кто дорог ему.

– Скоро все изменится, малыш… потерпи. – Матушка одна. Она отжимает пахнущую уксусом тряпицу. И вода с нее падает на лицо.

– Нет… ее не трогай.

– Не трать силы попусту. – Матушка наклоняется к лицу и выдыхает в губы искру чужой жизни. Слишком маленькой, чтобы это была человеческая жизнь. – Они тебе понадобятся.

– Нет.

– Прости, дорогой, но сейчас не время для споров.

Сил почти не осталось, но искра дает их.

Ненадолго.

И он хватает матушку за руку.

– Если ты тронешь Звонку, я… я уйду.

Она улыбается печальной улыбкой и убирает со лба его влажные волосы.

– Такой упрямый… она тебе симпатична? Но это не та симпатия, которую мы можем себе позволить.

– Зачем…

Он с трудом, но удерживается на грани наведенного сна.

– Сложный вопрос… во-первых, он нужен нам здесь. Слишком много вопросов возникнет, а нам не стоит привлекать внимание. Во-вторых, я просто не могу позволить, чтобы с нами так обошлись. Чтобы меня снова променяли на какую-то…

Бранное слово срывается с губ ее.

И тает.

А с ним – сознание.

В руки суют флягу с водой, у которой отчетливый запах тлена. Он пьет.

Захлебывается, но пьет.

И даже, кажется, благодарит.

Память смеется.

Душа кричит. Или не душа, но веснушчатая девочка в руках ублюдка, который делает такое, что он, немертвый, не способен смотреть. Он желал бы помешать, но не способен двинуть и пальцем. Ему остается только смотреть.

Как и матушке.

– Не переживай. – Она гладит его по голове. – Скоро ты обо всем забудешь. А это… так нужно…

Жизнь уходит.

Гаснет яркая искра, которую матушка вынимает из груди Звонки, чтобы передать ему. Он не желает, но кто и когда спрашивал мертвеца о его желаниях. И эта очередная сорванная жизнь горяча.

– Скоро забудешь… – Матушка поворачивается к человеку, который стоит над телом, пошатываясь. Он-то жив.

И память его – теперь-то он понимает – вернется, как только спадут чары.

– Беги, – велит матушка, щелкая пальцами. И путы, заставлявшие человека делать то, что людям делать нельзя, спадают. Он недоуменно хлопает глазами, морщится, пытаясь понять, как оказался в этом месте. И взгляд его рассеянный цепляется за Звонку.

Человек кричит.

Или это он? Он ведь хотел кричать, и тогда, и позже, когда смотрел, как бьется отец над разорванным телом. А сам… сам он верил, что…

– Ты сам виноват. – Матушкины руки лежат на плечах, тяжелы, словно каменные. – Тащишь в дом кого попало… страшно подумать, что было бы, если бы он до моего мальчика добрался.

Отец не слышит.

Он воет, как зверь, и в голосе его боль, такая, которую нельзя заглушить вином. Он застывает вдруг и, повернувшись к матери, говорит ясно:

– Это ты… сука… какая же сука…

– Ты не в себе от горя. – Матушкины руки сжимаются, и в какой-то миг ему кажется, что пальцы пробьют его плечи. И матушка – вовсе не матушка, но страшная птица из детской сказки. Взмахнет самоцветными крылами и утащит.

Дальше смутно.

Похороны?

И отец снова пьян. Теперь он постоянно пьян. Но разве можно винить за это? Горе какое… того, смуглого, виновного, ищут, а он – он вдруг вспоминает дареное имя, чужое, как и жизнь, которой он вынужден жить, – преисполняется уверенности, что отец виновен.

Конечно.

Он ведь привел в дом того зверя.

Он привечал.

Он пил и не видел… а может, и видел… взял и отдал…

Откуда эти мысли?

Память готова подсказать.

Мысли рождаются из слов, что пшеница из зерна, оброненного в землю. А матушка сеет щедро… она говорит и говорит, раздирая рану, не позволяя ей зажить, и та наполняется гневом.

– Эй, очнись… – Пощечина заставляет открыть глаза, выпадая ненадолго из прошлого. – Живой?

Кирей сидит на корточках.

Смотрит…

Так смотрит, что становится очевидно:

– Ты знаешь?

– Знаю.

– Давно?

– Нет. – Азарин мотнул головой, и черная коса его змеей соскользнула с плеча. – Матушка твоя… странноватой была. Но окончательно уверился только здесь.