Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 55)

Сложный вопрос.

А зачем убили тихую Лайвери-нани, которая никогда не желала власти, но довольствовалась лишь любовью своего мужа и господина? Она и Кеншо любила, сказки рассказывала, пела песни и называла своим мальчиком. В чем же она провинилась?

В том ли, что чаще других приглашал ее отец в свои покои?

В том ли, что поднес ей золотое ожерелье вперед старшей жены?

– Месть? – Ургай умел читать души.

Месть. И страх. Разве самого Кеншо пожалели бы?

– Мама была не права… не трогай остальных, – попросил Ургай. – Перстень… возьмешь потом.

– Конечно. – Кеншо вытер пот со лба брата.

Возьмет.

Дождется, когда ослабеет дыхание и лежащий на кошме человек сравняется цветом с этой же кошмой. Стянет с еще теплой руки и, вытерев тщательно, наденет на мизинец. Ныне он, Кеншо-авар, – старший сын…

– Проказник, – раздался нежный женский голос. И Кеншо-авар понял, что именно он теперь лежит на кошме, не способный пошевелиться. Он жив.

И дышит.

И… после Ургая настал черед Эфедри, который был силен и туп. С ним получилось легко… остальные… младших Кеншо просто велел удавить, когда отца не стало. Ни к чему грызня за наследство. Потому и отправились в огненный край что отцовские жены с наложницами, что отродья их…

– Вы, люди, смешные. – Девка сидела рядом, обнаженная, она была прекрасна и в то же время невыразимо уродлива. Кеншо-авар и сам не мог понять, как так получается, чтобы и прекрасна, и уродлива. А она сидела, перебирала его волосы, гладила щеки.

Улыбалась.

– Вы убиваете друг друга ради какой-то ерунды… власть… что такое власть? Призрак. – Она облизала свои пальцы. – Месть… страх… смешные, да… мы убиваем ради пропитания. И нас вы ненавидите, тогда как вы сами куда страшнее.

Кеншо-авар хотел было что-то сказать, но из горла вырвался хрип.

– Тише. – Девка положила ладонь на грудь, и показалось – упал огромный камень, выбивший остаток воздуха из ребер. – У нас с тобой целая ночь впереди…

Глава 20. Покаянная

– Зослава, а Зослава. – Рыжая Еськина голова вынырнула из зарослей малины. – Ходь сюды.

– Зачем?

Я огляделась.

Пусто… вот же, вроде ж и народу в деревеньке немало, а поразбрелись, поразбежались все.

– Ходь, дело есть…

У меня тоже дело было. Уж если кто и сумеет волосья собрать, так Еська. Сам же хвастал, что в прежние времена перо у утки выдрать мог, и так, что утка этая не шелохнулась бы. Оно-то братья его еще те гусаки, но нехай покажет умение.

В кустах Еська сидел не один.

– Доброго дня, – сказала Щучка, глядя под ноги.

– А…

– Ну… – Еська руками развел. Мол, знать не знаю, ведать не ведаю, каким-таким чудом она туточки оказалась. – Пришла вот… не гнать же ж.

– А в кустах чего сидите?

Малину-то изрядно поломал. А она аккурат в цвет вошла, вона белая, манит пчел. Те и вьются, гудят, а Щучка от этого гудения вздрагивает. Непривычно ей, стало быть.

– Да вот… – Еська за ухо себя ущипнул. – Просто как-то… неожиданно… получилось.

– А если посидеть, то ожиданно будет?

– Нет, подумал, может, ты Люциану кликнешь? Ты ж ей передавала…

Кивнула.

Тот свиточек, от Еськи полученный, как он сказал, авансом за работу, я Люциане Береславовне снесла и в рученьки отдала. Она ажно побелела вся, энтот свиточек увидевши.

Но сказать – ничего не сказала.

И спрашивать, откудова он взялся, тоже не стала, отослала меня да и сгинула на седмицу. Уж когда возвернулась, то и Щучкин след простыл, об чем говорить стало? Я молчала. Она молчала.

А тут вот.

– Зось, а Зось… позовешь?

– Позову, – кивнула я и, мыслю правильную ухвативши, сказала: – А ты за это с каждого из своих братовьев по волосу принесешь. Добре?

– Чего?

Еськины брови домиком поднялись. А чего? Можно подумать, я его попросила не по волоску, а по цельное голове… аль недослышал?

– По волоску, – повторила я. – По одному. С каждого. С Елисея… ну, ежель споймаешь…

Мыслится, что не Елисей это. Царю-то в волчьей шкуре несподручне бегать будет, да и волкодлаки, сказывала Люциана Береславовна, все ж от людей отличные. На них не всякая волшба действие возымает.

– …С Егора, с Евстигнея…

– Я понял. – Еська сел, ноги переплетши. Эк он узлами вяжется. – А тебе, Зославушка, позволь поинтересоваться, на кой сие надобно?

– Приворожить хочу, – буркнула я.

Вот же ж человече любопытный. Я ж его не пытаю, откудова он тот свиток взямши, за который Люциана Береславовна, мыслится, если б не цельную душу, но половину ее точно отдала б.

– Всех разом? – Одна Еськина бровь выше другой стала.

– Так… чтоб выбор был.

Щучка фыркнула и, не удержавшись, расхохоталась.

– Надобно мне… – Я поерзала, все ж в малиннике было неудобственно. Тесно. Колюче. Не повернешься, чтоб за плеть зеленую не зацепить.

Сказывать Еське?

Если уж попросила волосья добыть, то… надобно уж говорить, а то с полуслова толку не будеть.

– Есть книга одна… туточки есть… была. – От что у меня за язык такой, вроде и знаю, чего сказать, а все одно заплетается, что коса в кривых руках. – У Арея ныне. Слово Божинино. Старое. Там обряд один… и сказано, что… темные чары развеет, проклятье, коль есть, любое снимет… и от воли освободит.

– От воли освободит, – эхом повторил Еська.

И призадумался.

Так мы и сидели. Он задуменный. Я. И Щучка, которая с пчелы одное глаз не сводила. Пчела та вилась над Щучкиною головой, то ближе подлетая, и тогда Щучка голову в самые плечи вжимала, то отступая.

– Зослава, ты знаешь, что подобные заклятия на крови вершатся… и дело это… нехорошее?

Я кивнула.

– И запрещенное.

И это ведаю. Не глупая.

– И что… если уж рисковать, то со всеми… здесь ведь не только мы с братьями. – Еська вытащил из-под задницы сверток, красною печатью запечатанный. И хоть задница Еськина была тоща, но сверток примяла изрядно. И сургуч покрошила. – И я свой волос дам…

Он выдернул из головы да мне протянул.