Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 54)
– А потом… мы с сестрой услышали… услышали, что мы не случайно тут оказались, что это место… оно особое… здесь похоронена первая царица. – Слезы на глазах высохли. – И с ней – книга, которая кровью писана была… книга особая, тайная… и кто эту книгу возьмет, тот обретет власть немалую.
Теперь она почти шептала.
И чудилось – манит обещанием.
– Но чтобы книга в руки далась, надо принести жертву… деву крови той, что в царице течет…
И рученьку к груди приложила, чтоб точно понял Кеншо-авар, кого в жертву определили.
– Тогда-то и решили мы бежать… не знали сами куда… куда глаза глядят… понадеялись, что не бросит Божиня сирот.
Это они зря. Боги, что местные, что иные, к сиротам были равнодушны.
– Сестра твоя где? – Кеншо-авар понадеялся, что голос его звучит достаточно грозно, чтобы девка испугалась.
Но хороша.
Редкостная красота. Сестра его родная, некогда очаровавшая кагана, и вполовину не была столь же хороша. А еще, сказывали, ревниво оберегала свое место подле Великого, пусть продлятся его дни до возвращения Кеншо-авара с удачей, истребляя всех мало-мальски пригожих девок.
Эту кагану показывать нельзя.
Красива.
А еще и кровей хороших… нет, показывать Кеншо-авар не станет. А вот в своем доме он хозяин. И жены его пусть скандалят меж собой, но с ним, господином, покорны и ласковы. Глядишь, и эта приживется. А нет, то хотя бы ненадолго скрасит одиночество Кеншо-авара.
Ожидание.
Книга… искушение было невелико.
Чужие сказки. Чужая магия. Может, дастся в руки, а может, и нет. К чему рисковать? Нет уж…
– Вы ведь меня не отдадите им? – жалобно спросила девица.
– Не отдам… – И Кеншо-авар запоздало махнул рукой, позволяя сотнику удалиться.
Удалился.
Но с превеликой неохотой.
– Так а сестрица твоя где? – повторил вопрос Кеншо-авар. И пусть хороша была незнакомка, сладка, как дикий мед, но красоты ее недостаточно, чтобы вовсе разума лишиться.
– Моя бедная сестра… ушла… – Слезы высохли.
И девка теперь смотрела внимательно.
Раздраженно даже.
Будто ждала иного… может, и вправду ждала. Только не дождется. Не стал бы Кеншо-авар рукой кагана, рукой крепкой, карающей, когда б легко было его разум затуманить.
Он запустил пальцы в волосы.
Сжал кулак.
Шелковистые пряди… жаль будет портить.
– И куда же она ушла?
– В лес.
В синих глазах мелькнуло что-то этакое… недоброе. Злится? Кеншо-авар легонько потянул за волосы, заставляя девку подняться.
– И не страшно ей там, в лесу, будет? – спросил он ласково.
– Страшно…
– Так отчего ж она ушла? Отчего не с тобой осталась?
Она подходила медленно, словно бы нехотя, и этим уже дразнила Кеншо-авара. Тот облизал губы, и девка повторила его движение, только… показалось, конечно.
Баба.
Просто баба.
Может, отравить вздумала. Может, зарезать… дело-то житейское. Ты убиваешь, тебя пытаются… тем жить интересней. Огонь в крови горит, и давно забытый азарт заставляет брать змею в руки в отчаянной надежде, что не укусит.
Дурная молодецкая забава… старшего брата Кеншо-авара укусила… долго он отходил… кричал страшно… конечно, он-то думал, что берет безобидную кабуршуту, которой и дети-то не боятся, а в кувшине для игры оказалась рогоглавица. Не иначе, как заползла погреться.
Бывает.
– Я больна, – выдохнула девка в самое лицо. И пахло от нее хорошо, цветами, медом сладким. – Моя сестра… мы… мы решили, что будет разумней оставить меня… она сама быстрей дойдет.
Лжет.
И пускай. Все одно заняться нечем.
– И куда она идет?
– В город… тут рядом город имеется. – Теперь голос девкин был низок, ласкал слух. А тонкие пальчики коснулись губ, и от прикосновения этого стало горячо, даже ноги подкосились.
Умер братец дорогой, единственный сын старшей жены, которая той еще стервой была. Матушку Кеншо-авара она в могилу отправила, не пощадила… как убивалась, как плакала… и по сыну, и еще потому, что утратила место свое подле отца.
Брата было жаль.
Немного.
Он Кеншо-авара в седло посадил и учил многому, но слабым был. Вечно в людях все искал хорошее, светлое… у каждого, мол, в душе сыщется.
Может, и сыщется.
К чему вспомнилось?
Девка, встав на цыпочки, коснулась губами губ. И выпила дыхание.
Брат перед самой смертью очнулся. И велел позвать Кеншо-авара… тогда еще просто Кеншо, мальчишку босоногого, одного из семнадцати сыновей…
Одного…
Шестнадцать братьев слишком много.
Но тогда Кеншо испугался, что понял он… понял.
– Я знаю, что ты сделал. – Ургай лежал на кошме, сшитой из шкур нерожденных ягнят. Он иссох. Посерел. И сделался страшен, как дух подземного огня. – Я знаю…
Он прогнал и рабов, и целителей, которые подпитывали силой гаснущий огонь его души, хотя все знали, что это лишь продлевает муку.
– Я ничего не сделал! Я ведь перед тобой руку совал…
…и бросил в кувшин уголек.
Простенький фокус, сунуть руку в кувшин, чтобы не задеть змею, в нем спрятавшуюся. Змеи поутру сонны и медлительны. И если быть осторожным, очень осторожным, то и руку вытащишь целой. Вот только не тогда, когда змея раздражена.
– Ты ее посадил… и ты бросил уголек… – Ургай поднял белую руку. – Подойди… я не стану мстить… и проклинать.
Кеншо-авар выдохнул с облегчением. Брату он верил. Тот, глупый, никогда не умел лгать, полагая, будто сильным ложь не к лицу.
– Я просто хочу понять… зачем?
Зачем?