Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 49)

– Дурак. – Она все ж вывернулась и лицо чумазое платочком отерла.

– Вот и свиделись, женушка любезная. – Еська поклон отвесил до самой земли. – И каким, позволю поинтересоваться, ветром тебя сюда занесло-то?

– Я… – Она куртейку одернула.

Опять в лохмотья вырядилась. Как там матушка говаривала, сколько свинью ни мой, а в грязь потянет? Но мысль эта показалась неожиданно злой, и Еська смутился.

– Я тебя искала, – сказала Щучка и носом шмыгнула. – Шла… шла… а потом вот… заблудилась… тут дорога была… по ней азары…

– Что?

Еська насторожился. Нет, дорога дорогой, но навряд ли азары случайно по оной дороге проезжали, исключительно по мирным своим азарским делам.

– Так… ехали… там. – Щучка махнула на лес. Подумала и указала в противоположную сторону: – Или там… или… не знаю. Я заблудилась.

И до того жалко у нее вышло, что Еська вздохнул. И, присев на корень – благо устроиться на нем можно было, что на лавке, – велел:

– Рассказывай по порядку. Сбежала почему? Я тебя чем-то обидел?

Она отчаянно замотала головой. А потом вытащила из-за пазухи нож и протянула:

– Вот… мне велено было тебя… тебе…

– Меня… и мне… – Нож Еська принял осторожно. Надо же, родной братец того, которым его уже пытались убить. – А ты не захотела?

– Не захотела.

– Да сядь уже… не маячь.

Села.

Но в отдалении.

И этак осторожно, будто опасаясь, что Еська передумает. Этак кошка сидит, привыкшая, что хозяин в нее и сапогом, и чем иным кинуть способный.

– Почему сразу не рассказала?

– Я… не знала… как ты и…

Она вздохнула. То есть не доверяла. И винить ее не за что, потому как доверия Еська не заслужил.

– Что ж, спасибо, что не пырнула.

– Я не убийца, – сказала она жестко. – В тот раз… просто получилось.

Спорить Еська не стал. Кто он таков, чтобы судить. Вдалеке завыли волки, и так громко, что Щучка вздрогнула.

– Не бойся, не тронут.

– Здесь… все иначе. В городе понятно… в городе я не заблужусь, а тут… куда ни глянь – все одно… деревья и кусты. Кусты и деревья.

Еська кивнул.

Он прекрасно понимал, о чем она говорит. И сам, впервые в лесу оказавшись, растерялся. Казалось-то, что ничего сложного. Деревья. Кусты. Трава. Из зверья – волки, от которых легко на том же дереве спастись. А вышел за ограду поместья и… вроде шел-шел все время по прямой дороженьке, весь умаялся, а вышел вновь же к поместью, правда, с другой стороны. Там-то его и встретили.

– Отец не простил бы ослушания, но ему недолго осталось. И я решила пересидеть у… знакомых одних.

– Подвели?

Она дернула узким плечом и помрачнела.

– Отец седмицу уже как… и у меня дар… читала кое-что… мне сонную травку в суп кинули… а я… я многие травы на вкус умею различать. С отцом за столом сиживала… он учил. – Она говорила, старательно не глядя на Еську, будто и не ему рассказывала, но просто так.

И это тоже понятно.

Если кому-то, то выходит, будто ты на судьбинушку свою жалуешься. А жалобщиков на улицах крепко не любят. А вот просто так… бывает.

– Я и подумала, что это… не просто так… я легла, будто сплю… и послушала… а они… спорили… продать меня хотели… Звяг сказал, что родителям мужа моего… надо… они хорошо отсыплют… что рады будут… а в дурном доме ничего не дадут. Рожа кривая. И с норовом я.

Еська плечом повел.

Что сказать?

Там, на улицах, верить можно не всякому.

– Я ему жизнь спасла. Отец гневался, а я заступилась… и потом еще попросила… не отца, другого человека, который в ученики взял… и он мне был обязан…

Только забыл про это с легкостью. Или даже с радостью. Быть благодарным кому-то – тяжкий труд, не всяк с ним справится.

– Дверь заперли. Но мне что дверь… я умею… кое-что умею… вот и ушла… думала к тебе вернуться, но… в доме эти две… нелюди… и ждали еще… отец призвал.

Она шею потерла, прикрывая ладонью вспухший шрам.

– Злился крепко за самоуправство… но после сказал, что к лучшему… и он всегда слово данное держит. Велел отнести тебе.

Щучка вытащила из-под полы грязный пакет, запечатанный красным сургучом с оттиском крысиной лапы.

– Вот. – Щучка вновь дернулась, когда волки завыли, и на сей раз они явно ближе подошли. Этак если и дальше тут стоять, то и повстречаться можно. А выяснять, есть ли у волчьей стаи свой к людям интерес, Еська не собирался.

– Потом. – Он взял женушку за руку. – Идем.

– Куда?

– Туда. – Еська указал на заросли лещины, в гриве которой вот-вот должны были появиться зеленые шарики орехов. – Или у тебя другие планы?

Понурилась.

Нет у нее других планов. Она вообще слабо представляет себе, как жить дальше. И верно. Без защиты отыщут старые приятели, не столько, чтобы за свои выдуманные обиды отомстить, хотя и этаких найдется не один десяток, сколько желая угодить новому властелину подземелий. А уж тот наглую девку, надо полагать, не пощадит.

– Идем.

– Я… – Она потрогала щеку, на которой набрякло алым цветом клеймо. – Меня… там…

– И там, и тут… пойдем. С братьями познакомлю. Амулет сняли?

Кивнула.

– Слушай! – Еська ее просто поднял и подивился, что легка она. И вправду истощала на свободных-то харчах, этакую не то что волк – ворона утянет. – Их тебе бояться незачем. Они хорошие… местами…

Егор точно про клеймо молчать не станет.

Скривится.

И выплюнет сквозь зубы едкое словечко, а то и два, от которых Щучку в краску кинет. А у Еськи руки зачешутся в морду боярину дать. Емелька встрянет, утешая… и гнев вытянет. Рядом с ним гневаться не выходило никогда. Евстя промолчит, но выразительно, в кои-то веки с Егором согласный.

Ерема…

Еремы больше нет.

– Как ты меня нашла-то? – Девку упрямую он на плечо закинул, а та лишь пискнула сдавленно, но вырываться – уже за это спасибо – не стала.

– Так ведь обряд…

– Какой?

– Свадебный. Или уже позабыл?

Вот язык бы ей покороче, глядишь, и морда была б целой… ладно, с языком аль нет, но не волкам же ее бросать. Еще потравятся.