Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 42)
А что? Бабе хозяйственною быть от рождения покладено. И верно сказывала бабка, что всякие беды – они от грязи.
Страшенник заскуголил[10].
И воинство его преуродливое рассыпалось, только брызнули, от метлы спасаясь, тараканы да разбежались мыши, уже обыкновенные, с головами мышиными, только худющие. Оно и правда, откудова им жиру нагулять, коль погреба пусты?
Страшенник на меня двинулся, руки кривые выставивши:
– Не попущу… беспорядку!
И воет так, что ажно уши заложило.
– Вот и верно, – отвечаю ему, – дедушка. Беспорядку мы не попустим… ваша правда.
И напоследок еще одно заклинаньице сотворила, которому меня Люциана Береславовна научила, хотя ж сего заклинания в учебное программе не было. А зазря. Страстей всяких навроде нежити и супротив ее заклинаний было множество, а вот чтобы приличное…
Рассыпалось то заклятье мелкой искрой.
Впилось в пол.
И пол засиял свежим деревом.
Распрямились старые занавеси, вернули прежнюю белизну, легли крупными крахмальными складками. Древний сундук ажно вышей сделался. И медные полосы на нем ярко засияли. Сама собой крышка откинулась, выпускаючи полосу беленого полотна.
Страшенник же, в которого мелкие искорки впились, с воем на пол упал.
И замер, полотном спеленутый.
От и все.
Правда, из кругу я выходить не спешила. Мало ли… вдруг да притворяется нелюдь?
– Да уж… – Арей разглядывал Страшенника, который больше не был страшен. Так, мужичонка лысоват да тощеват, борода клочковатая, бровенки рыжие, на грудях впалых волос кучерявится.
Застогнал он.
Повернулся.
Да и встал на карачки.
Огляделся мутными глазами, каковые у пропойцы бывают после загулу-то. Поклонился до самой земли.
– Спасибо, хозяюшка, что освободила.
Это он кому?
– Что ж. – Арей руку протянул сквозь щит мой. – Похоже, Зослава, ты изобрела новый метод борьбы с нежитью.
Я рот и раззявила.
Меж тем мужичок засуетился.
Зник[11].
А объявился уж в красном кафтанчике, латаном-перелатаном, перехваченном конопляною веревкой. Запахнут кафтан на левый бок, веревка ж узлом на правом связана. Порты полосаты. Лапти кривоваты. На голове – шапка сидит, да лихо, на патылицу сдвинута.
Хозяин?
Как есть Хозяин.
Арей-то за щит вышел.
– Доброго дня вам, – молвил, – вновь, раз уж случилось знакомство свести.
Только Хозяин на него поглядел сурово, губенки поджал и ответствовал:
– Доброго, только разве ж это добрый день, когда парень за девкой ховается? Не думай, что я разом позабыл всего… помню… помню… охохонюшки… все-то помню, голова седая, ум дурной… блажил, хозяюшка, но то от одиночества… хатка моя зарастала-паршивела, а с нею и я. Некому было хлебушку куска оставить, молочка… а еще этая покоя не дает, все возвертается и возвертается, убивица!
И, сказавши так, он ноженькой топнул.
Я щит и убрала.
Коль Арей дедка не боится, то и мне нечего.
– А ты, хозяюшка, на этого остолопа не гляди… такой он… только палить… хату поставишь, он и спалит ее. – Хозяин тотчас к рученьке приник, прилип губами. Сам глядит снизу вверх, только моргает. И такая в глазах любовь, что прямо не по себе робится. – Непорядок сие! Как есть непорядок! Мужик, он бережлив должен быть… и поглянь… вона, какая рожа! А плечи! Он же ж жрать в три горла буде!
Арей фыркнул.
Я засмеялась.
– Ничего, – сказала Хозяину. – Кто хорошо ест, тот и в работе ладен.
Он же ж и вправду поесть любит. Да и то, покажите мне того мужика, который бы до еды неохоч был бы? Разве что вовсе худой, лядащий, которому что ешь, что не ешь – все без толку.
– Поглядим, поглядим… – Хозяин ковылял, моей руки не выпуская, да на Арея ревниво поглядывал. Верно, боялся, что уведет он меня. – Вона, печь не чищена, дымоход забился… вороны, курвы, загнездились…
– Пробьем, – пообещал Арей.
– А в подполе воды подтекают. Вона, все…
– Поправим.
– Ставенки скрипят… и подлога ходит…
– Сделаем. – у Арея глаз дернулся. А что он думал, хату доглядеть – это не нежить воевать. Тут завсегда работы полно.
– А еще…
– Сделаем!
– Не кричи на старика! Видишь, хозяюшка, никакого уважения… мы тебе другого найдем, обходительного… – Хозяин шмыгнул по левую руку, чтоб, значится, от Арея подальше.
Тут уж у меня глаз дернулся.
А то и оба.
Нет уж, хватит с меня женихов.
Глава 15. Азарская
Кеншо-авар людей уважал.
Некоторых.
Пусть и находились глупцы, которые полагали, будто бы люди, сотворенные из пыли и земли женщиной, годны лишь на то, чтобы служить детям огня, но Кеншо-авар, слушая этакие рассуждения, лишь головой качал.
Пыль?
Иная пыль так вопьется в шкуру, что только со шкурой и снимется. А земля и вовсе снесет что пламени гнев, что удары сотен и тысяч копыт, сушь и ветер, чтобы потом, каплей дождя благословенная, взойти густой зеленью.
А женщина…
Неужели был кто-то, кого родил мужчина?
Нет, людей Кеншо-авар уважал, ибо, не уважая своего врага, себя унижаешь.
Люди были врагами.
Он поднял руку, махнул, и мальчишка, повинуясь жесту, подал блюдо с жареным мясом. Куски его, густо присыпанные ароматными травами, плавали в подливе. Мясо было жестковатым. Вода в флягах нагрелась. Комарье звенело, желая испробовать благородной крови, но все это, если разобраться, было сущей мелочью.