Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 44)

И унижение.

И ненависть.

И усталость. А он устал от этой земли, слишком яркой, слишком тяжелой для того, кто привык к приволью степей. Он выплескивал с гневом – праведным гневом – сомнения… и остановился, лишь когда плеть сама выпала из онемевшей руки.

Глянул.

Девушка еще дышала.

Да не девушка, а та груда мяса, которая осталась от некогда прекрасной женщины.

Кеншо-авар сплюнул и отер вспотевшие ладони: дряни повезло, что они в лесу, дома так бы легко не отделалась…

– Эй, ты! – Он подозвал мальчишку, который наблюдал за расправой спокойно, равнодушно даже. – Прикажи, чтобы убрали… пусть отнесут это…

Волки завыли совсем рядом.

– Вот им и отнесут… будет угощение.

Елисей был зверем.

И человеком.

Зверем быть было легче.

Стоило принять второе обличье – а все же именно человеческое, двуногое и слабое, было вторым, – и наваливалась глухая тоска. И Елисей не представлял, как справится с ней.

Зверь жаждал крови.

И стая, пришедшая на зов его, готова была утолить эту жажду. Седой вожак, слишком умный, чтобы цепляться за власть, подполз к Елисею и, перевернувшись на спину, подставил тощее брюхо. И Зверь ткнулся в него носом, слегка прихватил клыками шею.

Отпустил.

Он лег, позволив волчицам и волчатам – а в стае были как голенастые подростки, так и совсем малыши, которые еще и мяса не пробовали, – обнюхать себя. И лишь дернул хвостом, когда черный звереныш вцепился молочными слабыми зубами в хвост.

Мать заскулила и ухватила неслуха за шкирку.

И при виде их тоска не отступила, скорее отползла, откатилась, давая передышку.

Людей, о которых предупреждал Ерема, Елисей почуял издали. Они и не слишком таились. Да и от кого? До деревеньки пара верст, а кроме нее, здесь никого.

Вот и стали.

Разложили костры. Поставили шатры, благо хоть не шелковые, но походные, из тяжелых коровьих шкур шитые. Шатры пропахли уже и дымом, и конским потом.

Лошадей стреножили. Выпустили. Обнесли заговоренной лентой. И все же они, чуя близость хищников, волновались.

Правильно.

Елисею лента не помеха.

А волкам… волкам будет своя добыча. Но позже. Сейчас Елисей просто смотрел.

На шатры.

Костры.

Азар, которые, не таясь, расхаживали по поляне. Волков они, выросшие в степи, не боялись.

Пока.

Елисей залег в ельнике. И разномастные малыши, устроившиеся под теплым боком нового вожака, присутствием своим успокаивали. Он же, прислушиваясь к их возне, не выпускал из виду и азар. Пусть и не видел их, но ветер…

Запах жареного мяса, заставивший вспомнить, что сам Елисей не ел со вчерашнего дня.

И дым, который изменился. В костры кинули ветки полыни в попытке отогнать комарье. Бесполезно. Елисею-человеку полынь не помогала. А зверю комарье было не страшно. Что комарье, когда волчья зачарованная шкура и стрелу бы выдержала.

Выдержит.

Запахи изменились.

Самка.

И благовония, которые почти заглушали терпкий запах женщины.

Елисей поморщился. Это было сродни подглядыванию, но… звери стыда не знали. Наверное, он все же придремал, как и щенки, устроившиеся у теплого живота, если пропустил момент, когда все изменилось.

Заскулила волчица.

И вожак оскалился, с трудом сдерживая гневный рык. Волчата и те завозились. И Елисей поднялся, стряхивая с шерсти мелкий сор. Запахло кровью. И запах этот манил.

Елисей после недолгого раздумья двинулся в низину, к болотцу, к которому примыкала полянка азар. Сейчас на самой окраине болота, где из пышной моховой шубы поднимались хлыстовины берез, находились трое.

Или все-таки четверо?

– Шизар. – Азарин разогнулся и пнул окровавленный сверток. – Если не нужна стала, отдал бы…

Говорил он по-своему, но Елисей понял. Даром, что ли, Кирей в свое время из шкуры выпрыгивал, азарский учить заставляя. Вот и пригодилось.

– Тебе, что ли?

– А хоть бы и мне. – Азарин сплюнул и вытер губы рукавом. – Испортить такую красотку… хотел бы поучить, мы бы расстарались…

– Ты только этим местом и годен стараться. – Старший озирался и руку с кривого клинка не убирал. Не нравилось ему место. Нет, он не боялся, что за воин, которого готовы тени испугать, но вот… болото… вода.

Неуютно.

Третий и вовсе замер на краю поляны, делая вид, будто не слышит крамольных речей.

Молод. И в шелка обряжен, хотя нет глупее – шелка по лесу тягать. Перевязь дорогая. На пальцах – перстни. И стало быть, не из простых степняков.

Кто?

Елисею ненадолго стало любопытно. Он даже решил, что не станет убивать юнца сразу, расспросит сначала… а потом… потом будет видно.

– Так… – Говорливый оглянулся на начальника, который горделиво голову задрал так, что стала видна худая цыплячья шея. Такую перекусить и обыкновенный волк способен. – А может… пока живая…

Старший поморщился и кинул:

– Заканчивайте!

– Ну да. – Азарин не удержался от того, чтобы возмутиться. – Значится, как с девкой играться, то ему, а как…

– Хватит! – Его напарник потянул было клинок. – Добивай ее, и пошли…

– Тебе надо, ты и добивай.

Он сплюнул.

И умер.

Не успел даже понять, что произошло, откуда взялась эта чудовищного вида тварь, когда когтистая лапа смахнула голову с шеи. Та покатилась к ногам десятника, да и замерла, уставившись на сапоги остроносые… тварь же, получеловеческого обличья, будто бы горбата, длиннорука и криволапа, переломила второго воина с саблей его вместе.

Подкинула ослабевшее тело.

И, поймав на лету, просто перекусила пополам.

Гирей-ильбек не был трусом. И в набеги хаживал – мир миром, а граница стоит для того, чтобы было кому испытать крепость ее. Деревеньки жег. Мужиков сек. Девок… это смотря какие девки были. Сам он, рода известного, богатого, селянками брезговал, разве уж совсем непорченая попадется, юная. Да те отбивались, верещали… нет, Гирей-ильбек предпочитал наложниц укрощенных, которые знают, как понравиться мужчине, и, более того, нравиться желают.