Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 113)
Пламя гудело.
Тварь кричала, норовя увернуться и от одного, и от другого врага. И кажется, готова была бы отступить, да кто ж ей позволит. Вот крылья виверния полоснули по бокам, оставляя на них глубокие рваные раны, которые сочились дымом. Вот пламя обвило могучие ноги, дивным венцом легло на рога… ослепило глаза…
– Думаете, управились? – Марьяна Ивановна смела огонь, который посмел приблизиться к ней, тронуть грязное драное платье. – И на огонь сила есть… эй, Хозяин, поглянь, какие к тебе гости пожаловали… и дань платить не желают.
И клюкой оземь ударила.
Правда, девицей-раскрасавицей не обернулась, и вовсе никем не обернулась, так и осталась умертвием, но на зов ее откликнулись болота.
Арей услыхал, как загудели глубоко под землей ключи, набирая силу. И как вся ленивая, сонная громадина трясин да мхов встрепенулась.
Разлепила очи сонная топь.
Потянулась.
Пошла трещинами озер и озерец. И с нею очнулся от вековечного сна тот, кого именовали Хозяином вод.
– Задница, – мрачно произнес Еська.
И Арей мысленно согласился с ним. Как есть задница…
Глава 37. О воде да пламени
Дракон стоял, разглядывая нас огненными очами, а я не могла отделаться от мысли, что от сейчас меня сожрут. Или испепелят. Но нет, качнулась огромная морда, вздохнула, обдавши жаром, и отступила, отползла, взмахнула куцыми костистыми крылами. А ветер-то поднялся всамделишный, от этого ветру и я пригнулась, Лойко наклонился, Кирей же вовсе присел.
– Вот тебе, бабка… и пироги со смаком, – пробормотал он, глядя, как зверюга этая в небо взвилась. – Ничего не скажешь, провели обряд…
Дракон сделал круг по-над лесом, и в небесах он уже не гляделся костями, но будто бы успели обрасти они призрачною плотью. А я вспомнила, что та же Милослава сказывала, что истинные драконы были самою сутью магии.
И выходит, вправду ожил?
– Ну… – Кирей дракону вслед рученькой помахал, был бы платочек, и им бы сподобился. А ныне просто смахнул слезу с глаза, видать, ветром чегось надуло, и молвил: – Мне пора.
– Куда?
Отпускать Кирея я не желала, как и оставаться одна со своим мужем, который, супротив обещанного, помирать не спешил, но был живее всех живых.
– К героической гибели, если память мне не изменяет…
И подмигнул.
А Лойко меня за локоток попридержал, мол, героическая гибель – дело такое, не след ей мешать.
Кирей отступил.
И еще на шаг.
И сгинул, оставивши нас вдвоем на поляне.
– И что теперь? – Я глядела на того, кто ныне был моим мужем. Вот ведь… а бабка обрадуется… и вправду царевич всамделишний, хотя ж и не живой, но и на мертвяка не больно похожий.
Красивый.
Молодой.
Радуйся, Зослава, да только радости ни на грошик. Что я Арею скажу? Как вовсе в глаза гляну? Недаром девкам, которые двум обещались, вороты мазали… мне не только вороты, мне всю хату изгваздай – и правый будешь.
– Не печалься. – Лойко протянул руку. – Мне недолго осталось. Это еще эхо силы держится. А сгинет, то и я с ним…
Не то чтоб я ему гибели желала.
Точней, половина моя и желала, и радовалась, что вскорости, ежель не обманул, сгинет Лойко и стану я свободная. Кирей промолчит, да и мне об этое свадьбе говорить не обязательно. Язык бабу до беды довел, так и мне…
Другая половина стыдила.
Нехорошо ближнему гибели желать, пущай он и говорит, что мертв, да… может, сыщется средство какое? Ежели попросить того же Фрола Аксютовича? Иль Люциану Береславовну? Она многое ведает, и неужто среди книг ейных не найдется одной, махонькой…
– Не надо. – Лойко руку стиснул. – Я уже и так изрядно пожил сверх срока… заждались меня… ты, Зослава, просто если вдруг сподобишься в храм заглянуть, поставь свечку за меня.
Поставлю.
И помолюсь.
И… не время о том думать.
Он же, к чему-то прислушавшись, нахмурился вдруг:
– Нехорошо…
И я прислухалась.
Тишина.
Ни драконов, ни героев, ни даже воронья, героям отходную спеть завсегда готовое. Да что воронье, захудалого комара – и того не слыхать… взаправду тишь да глушь. А Лойко все сильней хмурится.
– Она позвала…
– Тебя?
– Нет. Того, кого звать нельзя было… идем, сейчас я свободен в своих поступках. И если уж недолго осталось, надо потратить это время с пользой.
Лойко – от не могу об нем как об царевиче Зимовите думать – меня оглядел с ног до головы и вздохнул тяжко:
– Тебе туда соваться не след, но и оставить не рискну. Держись меня. И… Зослава, пожалуйста, умоляю, не геройствуй.
Они шли длинною вереницей, мертвые девки в свадебных нарядах. На первых-то самых платья простые, даром что в красный цвет крашены да бусами расшиты, а чем дальше, тем богаче становилось убранство.
Не на убранство Егор смотрел.
На девок.
Сердце холодело… вот первая остановилась. Еще боса, простоволоса, а на волосах тех – веночек из цвету полевого.
Сколько лет минуло? А не тронула вода лица девичьего, отступило и время. Вот осталась кожа бела, бровь темна. Вот и застыло в глазах отчаяние… и губы скривились в подобии усмешки.
А за ней другие.
У иных в волосах уже не цветы – венчики серебряные… и золотые… и жемчугами отделаны. На запястьях кандалами браслеты золотые. На шеях – ожерельев грозди.
Красивы невесты.
И Хозяин вод за ними следом ступает. Каждый шаг его сотрясает землю. И кланяется малое воинство, уцелевшее в бою, скрежещет довольно: теперь-то пожалеют люди, что не померли быстрою смертью.
Егор уже жалел.
Он, завороженный, глядел на существо, которое походило на человека.
Огроменного человека.
Егор хоть и не мал, да ему едва до середины плеча достанет.
Высок Хозяин.
Страшен.
Лицо его, раздутое, что у утопленника, потемневшее, покрыто квадратной мягкой чешуей. Глаза за веками прозрачными что окна, рыбьими пузырями затянутые. Вместо носа – прорези. Рот безгуб. Зубы остры. Руки могучи.
Вот обхватил он полено да и раздавил в щепу.