Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 112)
И тянет силу. Плетет. И отдает плетение тем, кто точно знает, что с ним делать.
– Что ж вы гостей-то встречаете так? – Марьяна Ивановна с легкостью отмахнулась от ледяного шквала, а вот мавок мелких посекло. Ну да их тут со всей округи собралось. И подумалось как-то так, что после нынешней битвы станет округа безопасною, потому как нечисти в деревеньке полегло столько, что не скоро она возродится, заполонит местные леса.
И хорошо.
Арей словно бы раздвоился. Часть его, сосредоточенна и серьезна, держала плетение, не позволяя силам, таким удивительно разным, развалить его, сожрав друг друга. А другая смотрела.
И была весела.
Хмельна?
Похоже на то. Сила пьянит. Он это знает, но способен с этой хмельною радостью управиться.
Вот Фрол Аксютович, хмыкнувши, поднял руку, раскрыл ладонь да и дунул… пронесся по улочке вихрь, покрутил нежить, подрал, кого смел, кого растерзал. И только тварь подгорная осталась, что гора, на пути этого вихря. Головой качнула, будто кланяясь.
И выпустила из ноздрей облачка пара.
– Не рады, стало быть. И говорить не желаете. – Марьяна Ивановна хлопнула себя по голой ляжке. – Дело ваше… силушкой? Пусть сила против силы…
И клюкой помеж рог тварь стукнула.
– Погодь, Фрол. – Архип Полуэктович рубаху через голову стянул. И портки снял, заставив Люциану Береславовну отвернуться. – Это уже тебе не по силам…
– Думаешь, ты управишься, сын ящерицы?
– А вот это ты зря. – Он плечами повел, позволяя крылам раскрыться. – Матушка моя человеком была… настоящим человеком… а вот отец, это да… ящер…
На что это походило? На облако, которое меняется и, меняясь, лепит из одное фигуры другую. Вот был человек, а вот…
…виверний – это и есть ящерка.
Только огроменная. Крылья распластались по всему двору. Тело узкой бурой чешуей покрыто. Лапы расставлены. Когти тонкие в землю вошли глубоко. Хвост с жалом по порожку постукивает, и от каждого стука дом, чудом еще не развалившийся, трещит да хрустит. Шея у виверния тонкая, гнуткая. На ней голова зубастая сидит. И хотя ж морда у виверния вовсе даже не человеческая, и близко не человеческая, а мнится в ней знакомое.
Глаза желтые глядят с насмешечкой.
Ухмыльнулась тварь.
Того и гляди, заговорит человеческим голосом.
Ан нет, промолчала… выползла сквозь ворота. И поди ж ты, протиснуться сумела, хоть и казалась калиточка такой, что Архип Полуэктович и в обычном своем человеческом обличье с трудом проходил.
– Ходь, дорогой, ходь. – Марьяна Ивановна со спины подгорной твари ловко сползла, будто всю жизнь свою аккурат на таких от спинах и тварях ездила. – Давно любопытственно было, на что ж ты годен… а то ни вашим, ни нашим…
Архип Полуэктович отвечать не стал.
Не захотел? Иль змеиная глотка для разговоров не больно годится? Рот раскрыл и дыхнул. Только не пламя выкатилось из горла, но зеленый клубковатый дым, от которого нежить, какая еще уцелела, тленом стала…
А девчонка-то совсем ослабела, на одном упрямстве держится.
Арей отыскал взглядом Емельяна и указал на девчонку. Благо тот без слов понял. Подошел и руку ее из Ареевой вытащил.
Контур покачнулся.
И едва не рассыпался. Хлынула чистым потоком Евстигнеева сила, затягивая раны. Струной натянулась Егорова, того и гляди лопнет, ударивши по пальцам. Но ничего, удалось подхватить, удержать.
Выровнять.
Емельянова сила была ясной, как… как солнце.
И чистой.
И от нее заломило зубы…
Он, зачарованный этой силой, пропустил многое… он только и оглянулся, когда виверний, отброшенный ударом узловатого хвоста, смел ближайший дом. Но, перекатившись через обломки, вновь встал на четыре ноги. Он отряхнулся и засвистел, а после выдохнул еще клубок дыма, на сей раз темно-желтого, с прожилочками, от которого тварь подгорная попятилась.
Арей вдруг увидел все и сразу.
Фрола Аксютовича, который тяжко оперся на столб, и видно было, что битва эта многих сил ему стоила. Люциану Береславовну, бледную, белую, что саван смертный, но не смевшую с места соступить. И губы ее сжались нитью, а из носа выползла черная струйка.
Но пальцы по-прежнему ловко цепляли нити, вплетая их в ткань щита, не позволяя оному рассыпаться.
Егор покачнулся.
И Арей спешно вытолкнул его, смыкая разрыв. Успел. Не дал разорваться.
Виверний, взобравшись на крышу дома, хлопал крыльями, и от каждого удара поднималась куча пыли, застилая твари глаза.
Прозрачная волна силы, прокатившись по улице, ударила в щит, и тот загудел…
Вспыхнула дальняя изба синим пламенем.
Знакомым пламенем.
В какой-то момент стало тихо, и тишина эта ударила по нервам куда сильней криков.
Еська покачнулся. Еще немного, и он не выдержит. Арей посмотрел ему в глаза, но бывший вор упрямо башкой мотнул. Стало быть, до последнего стоять будет, до пепла на остатках дара, пускай тот и невелик.
Подвиг?
Дурь?
Или необходимость… никого ведь не пощадят.
Еще одна изба загорелась, на сей раз ближняя… и вторая…
Он шел по улице не таясь, позволив огню вести себя, и оттого казался сущим безумцем. А может, безумцем он был, иначе как объяснить.
– Эй, чудище-идолище! – крикнул Кирей, остановившись позади твари подгорной, которая от этой наглости, не иначе, онемела. И про виверния забыла.
– Выходи сражаться!
Тут уж и виверний онемел.
Только хвостом щелкнул, разбивая остатки печи.
Ох, был бы он человеком, сказал бы герою… и мыслится, не все слова были б Арею знакомы.
Кирей же, вспыхнув костром, пустил пламя под копыта, заставивши тварь попятиться. Да только одного огня было слишком мало, чтобы напугать того, кто страху вовсе не ведал.
Тварь повернулась и ударила хвостом…
Кирей отскочил. А виверний, соскользнув с поломанной печной трубы, хлопнул крыльями. Узкое тело его поднялось в воздух, чтобы слететь на хребет зверя. Когти пробили шкуру подгорной твари, а зубастая пасть виверния сомкнулась на могучем затылке.
Была бы тварь живою, этого бы хватило.
Арей поморщился, почудилось ему, будто бы слышит, как трещат кости… и как хрустят крылья виверния под ударами скорпионьего хвоста… как воняет шкура, опаленная пламенем…
Не слышал.
Еська, глаза закативши, заваливаться стал, но ему Арей не был способен помочь, он только и успел, что замкнуть прерванный круг.
Трое осталось.
Евстигней смотрит исподлобья, мрачен и спокоен.
– Я их пустил, – сказал он, хотя ж об этом никто его не спрашивал. – Я виноват. Но я не мог иначе…
– Потом покаешься. – Отвлекаться еще на беседу душеспасительную Арей не мог.