Екатерина Лесина – Драконий берег (страница 56)

Она почти поверила, что умрет. И что будет съедена той самой птицей, которая отступила, но недалеко, уселась на камне, уставилась на Милдред, будто прикидывая, с чего начинать трапезу. Эта птица была достаточно сильна, чтобы добить жертву, но, на счастье Милдред, еще и труслива.

– Чучельнику не нужны части. Или мы просто не знаем, что именно он берет… не догадываемся, настолько обыкновенна и незначительна эта вещь. Он сохраняет тела. Возможно, какое-то время продолжает игру, допустим, пока не отыщет новую игрушку. Блондинок нужного типа не так и много. Если вспомнить хронологию, то сперва он выбирал натуральных, а после несколько снизил планку требований… Марион и Луиза были крашеными, а Бетти Лейк и вовсе использовала парик. Он подобрал ей другой, к слову, отличного качества.

…Когда на дороге зашелестели колеса, Марион позвала на помощь. Она думала, что кричит громко, но вместо этого из горла вырвался сип. Впрочем, стервятник ответил на него своим мерзким клекотом.

Машина остановилась.

И облегчение, которое она испытала, увидев рядом хмурого парня в полицейской форме, невозможно было описать словами.

Она позволила себя поднять. Напоить. И только тогда потеряла сознание. А когда пришла в себя, то узнала, что Элли исчезла…

– Я искала, но это все равно что искать золото в пустыне, просеивая песок сквозь пальцы. Поэтому я иногда возвращаюсь туда, пытаюсь вспомнить. После аварии я долго находилась без сознания. Слишком уж долго, чтобы это было нормальным. И мне кажется, что моя память, возможно, что-то от меня прячет. Я обращалась к менталистам, но те крупицы дара, которые все-таки есть, оказывается, надежно защищают меня от вмешательства.

В его взгляде Милдред прочитала то же, что и в глазах последнего психотерапевта, с которым попробовала поговорить по-настоящему.

Да, она тоже безумна. По-своему.

– Я буду принимать снотворное, – пообещала Милдред, изобразив улыбку. – Честно.

А вот Лука в отличие от психотерапевта ей не поверил.

Глава 23

Голова лежала на блюде. Белом. Фарфоровом.

И скатерть тоже была белой. Настолько, что на фоне ее свечи казались кремовыми, а серебряные канделябры – темными. Канделябры точно не мои, как и скатерть, и кольца для салфеток, и сами салфетки.

И голова. Да. Голова определенно не моя.

Я сглотнула, понимая, что самое время бежать и звать на помощь, но вместо этого покрепче сжала рукоять ножа и переступила порог комнаты.

Нет, я понимала, что нож – это скорее для самоуспокоения, я слабее мужчины, и Билли наглядно это показал. А все-таки странное чувство.

И страх.

И… облегчение? Пожалуй. Я ведь боялась, что он вернется. Что однажды я увижу у дверей знакомый мотоцикл. Или не увижу? Билли не стал бы рисковать. Он бы вошел в дом. Спрятался где-нибудь, к примеру на кухне. Он позволил бы мне запереть дверь. И пройти вглубь дома. Как сейчас.

Он бы наблюдал за мной, выгадывая момент. А потом просто положил бы ладони на шею и сказал:

– Здравствуй, крошка…

Я сглотнула. Не вернется. Не скажет.

И к шее не прикоснется. Не сожмет горло, не поднимет так, чтобы я едва-едва доставала до пола мысками. Это ведь весело – смотреть, как дергается жертва, пытаясь найти опору. Не заглянет в глаза, наслаждаясь моей беспомощностью.

И не сдавит руку, лишая воздуха.

Тоже часть игры. Ему нравилось. Раньше. А теперь он был мертв. И кто бы ни сделал это с Билли, пожалуй, я была ему благодарна.

Я дошла до стола. И присела.

Скатерть знакомая. Такие водились в доме Эшби. И не парадная, нет, обычная. Просто набеленная до сияния, накрахмаленная так, что ткань похрустывает в руках.

Вдох.

Запах… знакомый запах… так пахнет в хижине, где поселился Гевин. Он иногда делает чучела на продажу. Впрочем, не только он. Чучела всегда пользуются немалым спросом. В прошлом году Гевин сделал гризли, на него полгорода смотреть ходило, до того славно получилось. Медведь стоял на задних лапах, слегка сгорбившись, опустив передние лапы вдоль тела. И на морде его застыло выражение одновременно брезгливое и недоумевающее, точно и после смерти он не мог понять, как получилось так, что из грозного зверя он превратился в… поделку?

Чучело отправили в Национальный музей.

А это подарили мне.

И вправду ведь подарок. Блюдо фарфоровое с тонкой серебряной каймой по краю. Красивое. А Билли улыбается.

Или скалится?

Рот растянут, зубы… покрыты белой краской, что ли? У него в жизни они белыми не были. Когда-то это казалось такой мелочью. Подумаешь, забывает чистить. И табак жует. И запивает пивом. И…

«Чего кривишься? Противно, да?» – его голос зазвучал в голове. И я почти физически ощутила, как сжимаются на горле мокрые ладони.

Еще немного – и он вопьется в губы пьяным поцелуем. Или укусит за щеку. Опрокинет, навалится…

Не навалится. Нечем.

Я поднялась. А с глазами он ошибся. У Билли глаза были карими, почти черными, нынешние, голубого цвета, ему не шли.

Дверь я заперла. И подумала, что замки давно пора менять, что это не дом, а какой-то проходной двор. И засовы поставить. Еще парочку. Чтобы спалось крепче.

Я огляделась. Никого. Ничего.

И… кто бы ни заглянул ко мне, он точно знал, как не оставлять следов.

К счастью, Томас был на месте. Меня проводили насмешливым взглядом, в котором читалась будущая сплетня, но сказать ничего не сказали.

Хорошо.

Меня начало потрясывать. Все-таки там, дома, я чувствовала себя как-то… спокойнее, что ли? А теперь вот руки дрожали. Я спрятала их в карманы, а они все равно дрожали. И ноги тоже. И голова кружилась, чувство такое, что я вот-вот рассыплюсь, как те статуи из песка, которые мы в детстве делали.

Я пнула дверь, вымещая раздражение.

Ну же, Уна, соберись. Голова? Подумаешь, голова… она чистенькая, аккуратная даже. Волосы и те уложили. Билли наверняка взбесился бы, он и расческу-то полагал излишеством.

– Привет, – Томас открыл дверь сразу, и я отвернулась, потому что неприлично открывать дверь, если ты в нижнем белье.

Даже если это белье хорошо на тебе сидит. На Томасе оно сидело отменно.

– Извини, я…

Душ принимал? В этой дыре душ имеется? Похоже, да. Волосы вон влажные и торчат иголками. И на коже россыпь капель. Кожа, к слову, бледная. На шее темная, а вот плечи белые, и меня мутит, потому что граница между этой белой рыхловатой кожей и темной проходит чуть ниже шеи.

Будто кто-то наметил линию разреза.

– Что-то случилось? – Томас поспешно натянул рубашку.

– Случилось, – мой голос звучал тихо и как-то безнадежно. – Мне голову прислали… в подарок.

– Голову? – он нахмурился.

Дико звучит.

– Билли… мой бывший… скотина та еще. Я думала, он просто уехал. Надоело наше захолустье, да и у нас… – я прикусила губу. – Он и деньги прибрал…

Или не он? Кто-то другой, кто решил помочь мне в делах сердечных?

– А сегодня я домой вернулась, а там стол накрыли… скатерть. И серебро. Свечи. Голова опять же. На блюде.

Я все-таки присела и уставилась на Томаса, который смотрел на меня… внимательно так смотрел.

– Я его не убивала! То есть желание было…

А ведь где-то в глубине души я знала, что он не просто так исчез. Но если бы вернулся, это бы закончилось плохо. Для него. Для меня. Для нас обоих. А вот теперь его вернули, и меня слегка мутит, но вместе с этим я готова плакать от радости.

– Уна… – Томас застегнул рукава рубашки. И галстук нацепил. Кто в нашей глуши галстуки носит? И вообще, на кой ляд ему этот пиджак? У меня там пустыня рядом.

Пески.

– Я должен буду вызвать шерифа.

– Зови, – согласилась я.