Екатерина Лесина – Драконий берег (страница 33)

– Я слышал.

– Еще бы. Ее безумие удавалось скрывать довольно долго, но затем Станислав увез ее, определил в пансионат. Он время от времени навещал Лукрецию, проверял, хорошо ли за ней ухаживают. Платил. И жертвовал. Он всегда был щедр. Его собственную матушку парализовало. Как и его бабку. И да, Станислав был уверен, что если взглянет на меня иначе, чем на друга, то и меня ждет та же участь. У его деда было пять жен. Наследника родила лишь первая. Остальные просто погибали, причем порой нелепо. Это уверило Станислава, что проклятие существует.

– А вы не пытались его разубедить?

– Пыталась. Я все-таки далека от идеала. Я хотела счастья. Обыкновенного такого женского счастья. Я даже как-то уехала, поклявшись, что никогда не вернусь.

– Но вернулись?

– Как видишь. – Мисс Уильямс повернулась к стене со снимками. На кого она смотрела? На несчастную Лукрецию? На себя саму, молодую и вполне здоровую. Красивую. Ей было бы не так сложно найти мужа. Даже сейчас, если бы она пожелала… но она не желала, храня верность памяти. – И да… я пыталась. Я искала статьи. Я списалась с некоторыми специалистами, которых весьма заинтересовал этот случай. Я даже отправила им волосы Станислава. Просила его о крови, но он резко отказал. И когда узнал о моих попытках… мы поругались. Весьма серьезно поругались. Впервые. Тогда я смирилась, хотя… я пыталась стать ближе, да. И прежде всего потому, что нуждалась в этой близости.

– А Ник?

– Ник? Хороший мальчик. Очень одинокий. Станислав, конечно, любил сына, но мужчины порой проявляют просто-таки удивительную черствость. Он много требовал от Ника. И злился, когда у того не получалось соответствовать. Он хотел, чтобы Ник не просто унаследовал имя, но чтобы был достоин его. Эшби уважали… Всех.

– Кроме Ника?

– Ему было не место в этой школе. Я говорила это Станиславу.

Но тот отчего-то не послушал.

Из-за имени? Из-за родовой чести, смысл которой Томасу непонятен, ну так он и не аристократ, он обычный человек. Или еще по какой причине?

– Он решил, что Нику пора учиться жить самому, и все, – сейчас в словах мисс Уильямс слышалась обида. Она подошла к снимкам и смахнула платком пыль со стекла. – А что до остального… знаете, он никогда не предлагал мне денег. Я не просила, хотя… да, я понимала, что он с легкостью мог бы приобрести мне дом. Или даже два. Он тратил на школу. Фактически содержал ее, как продолжает содержать и Ник. Он перекрыл крышу церкви. Он заплатил за то, чтобы в городе появилось электричество, и в то же время отказал мне в займе, когда я… попросила.

Она сняла снимок со стены. Покачала головой:

– Единственный раз я попросила о чем-то для себя. И он отказал. Сказал, что деньги прокляты и что он не желает лишиться меня… я… именно тогда я и уехала.

Чтобы вернуться.

Странная женщина. Упрямая. А вот проверить, что там на самом деле с этой Лукрецией приключилось, стоит.

– И да… я вернулась. Он не звал, и это тоже было обидно, но вернулась. А он посадил у школы розы. Представляете?

Томас пожал плечами. Тоже… подвиг.

– Раньше здесь ничего не росло… а розы, розы вот принялись. Те самые, которые Патриция Эшби привезла из Старого Света в дар мужу. И да… больше я не просила денег. Ничего не просила. Просто была рядом. И знаю, что Станислав был мне благодарен. А что до Ника, то, поверьте, он настоящий Эшби. Он никогда и никому не причинит вреда. И уж точно он не стал бы мучить тех женщин.

Что ж, блажен, кто верует.

Глава 15

Ник появился под вечер. Я увидела его издалека, а драконы почувствовали и того раньше. Сперва засуетились огневки, выбираясь из почти законченного гнезда. Затем и сама Мята, разглядывавшая кладку весьма придирчиво – она отличалась изрядной даже для дракона дотошностью, – повернула голову к выходу. Заворчал Вереск.

– Привет, – Ник замер, подняв руки. Огневки облепили ботинки, самая ловкая поспешно вскарабкалась по брюкам, чтобы зацепиться за пояс, и засвистела. – Принес, принес… не спеши.

Он вытащил из саквояжа бутылку сливок.

Фыркнула Мята, поворачиваясь к гнезду. Она сливки, конечно, тоже жаловала, но не сейчас же. Дело-то серьезное. Надо решить, достаточной ли глубины кладка или стоит укрепить еще одним слоем. Вытянул шею Вереск, залопотал что-то, то ли уговаривая пару, то ли оправдываясь.

– И скоро они?

Ник наполнил блюдце доверху и пристроил на ближайшем валуне.

– Не знаю, как договорятся, – я поднялась. – Но думаю, уже скоро. Она просто капризная.

Мята рыкнула.

И Вереск согнулся. Вот же. Он вдвое крупнее Мяты, однако в ее присутствии теряется. Вон и гребень опустил, и крылья к телу прижал, стараясь казаться меньше.

Огневки от голоса этого вспорхнули было, чтобы поспешно опуститься на блюдце. Они суетились, толкались, кто-то, кажется, даже упал в сливки. И, выбравшись, был жестоко облизан стаей.

Маловато их будет.

Принести пару из старых гнезд? Там им уже тесно. Мяте бы поближе строиться, но она никогда не жаловала других.

И в стае уживалась с трудом. Если бы не Вереск, небось ушла бы.

Да, принести стоит, с дюжину.

– Так где больная? – Ник пригнулся и через порожек переступил. – Проводишь?

Он мог бы и сам.

Драконы Ника знали и вполне себе принимали за своего. В прошлом году даже Лютый тихонько лежал, пока Ник с его раной возился. А ведь глубокая была. И заметили не сразу. Загноилась.

Ник чистил. И шил.

И что-то выговаривал, отчего вид у Лютого был на редкость несчастный.

Сапфира забилась к самым источникам. Легла на берегу подземного озера, свернувшись в клубок. В большой такой клубок. Лапы поджала, хвостом обвила. Крылья вяло обвисли.

Чешуя побледнела.

Это мне совсем не понравилось. На наше появление она отреагировала слабым вздохом. И огневки, забившиеся под крылья, прижавшиеся к чешуйчатым бокам, пришли в движение. Они заохали, засвистели, засуетились…

– И что у нас тут? Что с тобой, девочка? – Ник поставил саквояж и поднял руки. – Не бойся, я просто взгляну… вот так…

Кончик хвоста дернулся, как показалось – раздраженно.

– Может… – я тронула амулет.

Я не люблю его использовать, именно потому Ника и позвала, хотя он и не обязан. Но наш Перкинс предпочитает осматривать спящих драконов, а из-под заклятия они выходят тяжело. И обижаются.

По пещере пронесся предупреждающий рык, а Сапфира приподнялась. Теперь узкая длинная ее шея изогнулась, а клыкастая пасть нависла над Ником.

– А запах-то… запах… вот тебе говорили, что зубы чистить надо? – спокойно произнес он. – Что болит?

Она тяжко вздохнула.

И повернулась на бок, показав белесый бок с четырьмя рваными полосами. Будто лапой кто ударил. Но кто? Драки порой случаются, но на сей раз кожу рассадили серьезно.

– Сильно болит?

Рык перешел в свист и причитания.

– Сильно, стало быть… позволишь взглянуть? Я осторожно. Я руками. Видишь? Ничего не держу…

Сапфира прикрыла глаза. А я решилась сделать шаг. И еще один. Огневки, почувствовав поддержку, сползли к чешуе, чтобы вскарабкаться мне на плечи. Теплые крылья их трепетали, дергались хвостики…

– Вот так… хорошо… сейчас я нажму. Если больно, скажешь?

Скажет. Сапфира молчать не привыкла. Она и на Лютого порыкивает, когда полагает, что он не прав.

– Не больно? А здесь? Или… ага… и кто это сотворил?

Иногда мне кажется, что, будь драконья глотка устроена немного иначе, они бы ответили. И быть может, оказались бы куда разумнее некоторых людей.

– Не скажешь… но он сволочь?

Возмущенное ворчание. А из ноздрей вырываются облачка пара.

– Где? Хотя… ты права… кого? Рыба?

Я знаю, что Сапфира понимает. И дело отнюдь не в эмпатии, на которую так любят ссылаться умники, хотя и эмпатия у них есть. Дело в разуме. В отличном от человеческого, но все-таки разуме. И язык наш им давался, особенно если разговаривать часто…

Качнулась украшенная шипами голова.