Екатерина Лесина – Дикарь (страница 49)
При всем сходстве биографий Владимир Ставский был человеком совсем другой породы, нежели Владимир Киршон.
Никаких «барчуковских» фотографий у него не было и быть не могло. Отец умер, когда сыну было всего несколько лет, и Володю с братом тянула мать, Мария Григорьевна, портниха. Как писал сам Ставский в автобиографии:
Тем не менее Володя учился в бесплатном реальном училище, и учителя его хвалили. На стене бывшего реального училища в Пензе в советское время висела доска:
Он успел закончить шесть классов, прежде чем хорошая жизнь закончилось. В 1915-м году умирает мать. Об учебе больше не может быть и речи, чтобы выжить, 15-летний сирота устраивается разнорабочим на строительство артиллерийского завода, позже крепкого подростка переводят в молотобойцы. В 1916—1917 годах Володя Кирпичников - рабочий писчебумажной фабрики купца П. В. Сергеева.
В отличие от немного легкомысленного фантазера Киршона, Ставский был очень жестким человеком. Оно и неудивительно – с его пройденной школой выживания и военной юностью. В 1918 году он вступает в ВКП (б) и уходит на фронт – тогда еще в Красную Гвардию.
В 18 лет он уже командир Рузаевского отряда по борьбе с контрреволюцией, со своими бойцами подавляет бунты в уездах. В конце мая 1918 года восстал Чехословацкий корпус в Пензе, и красный командир Кирпичников насмерть бьется с белочехами. Во время этой почти безнадежной зарубы и погиб настоящий Ставский, а краском Кирпичников был тяжело ранен.
После выздоровления – в РККА, на Восточном, Южном и Кавказском фронтах Гражданской войны, разведчик.
Потом был особый отдел ВЧК фронта, в общем, жизнь сделала все, чтобы убедить Владимира Ставского – если враг не сдается, его уничтожают.
И это лучшее, что можно сделать с врагом.
Эту веру он пронесет через всю свою жизнь. Владимиру Ставскому можно предъявить множество претензий и счетов, но цельность его натуры – бесспорна. Он был словно удачно отлит из железа – цельный и однородный, ни каверны, ни раковины. Никогда этот чрезвычайно опасный человек не испытывал и тени сомнений в правоте дела Революции, и всегда точно знал, что нужно делать со всеми ее врагами.
В его сердце не было жалости, но была любовь.
Он очень любил книги. Только они были отдушиной в его незавидной, в общем-то, жизни. Только с книгой в руках он мог ненадолго выскользнуть из свинцовой жестоковыйной реальности в другой, лучший мир.
Именно поэтому он не остался в органах, хотя уговаривали, и уволился из ростовского ВЧК в конце 1922 года.
Владимир Ставский решил стать писателем.
Именно к этому времени и относится его первая фотокарточка, на которой В. Ставский (слева) снялся со своим другом Г. Туктановым.
Первое время после увольнения Ставский работал грузчиком и писал заметки в газеты и журналы. Надо сказать, что талант – пусть и небольшой – ему был отпущен, поэтому с 1923-го бывший краском Ставский
В 1924-м у него выходит первая книга – сборник очерков «Прошли».
Когда Киршон организовывает в Ростове-на-Дону РАПП, Владимир Ставский без раздумий вступает в Ассоциацию пролетарских писателей, а вскоре становится секретарем ростовского отделения. Как мне представляется – потому что среди этих пролетарских писателей Ставский был как бы не единственным потомственным пролетарием.
К приезду Фадеева он выглядел примерно вот так:
Приезд Фадеева сделал портрет ростовской писательской организации законченным. Александр сумел как-то уравновесить креативную неуемную фантазию Киршона и суровость литературного служения Ставского. Вообще, умение выдерживать баланс, гасить конфликты, оставаясь пусть не «своим», но приемлемым вариантом для множества противоборствующих группировок, всегда было одним из главных достоинств Александра Фадеева. Этот истово убежденный большевик, в отличие от большинства своих коллег, никогда не чурался компромиссов и дипломатии, и вскоре стал настоящим мастером создания системы сдержек и противовесов.
Впрочем, дележки власти в литературных кругах Ростова было по минимуму. Делить-то по большому счету было нечего, да и вообще, все эти дрязги и подсиживания – полная ерунда в сравнении с по-настоящему важными вещами.
Не забывайте, всем этим писателям и поэтам было двадцать с копейками лет. Творческие люди, добровольные служители Вечности, только что свалившие с плеч многолетнюю страшную войну. Ростов, жара, июль, солнце в зените, синева небес и жизнь бесконечна, «левый, левый, левый берег Дона», арбузы и домашнее вино.
Помните «Поэтов» Блока?
За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой.
Там жили поэты, - и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.
Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом;
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.
Когда напивались, то в дружбе клялись,
Болтали цинично и прямо.
Под утро их рвало. Потом, запершись,
Работали тупо и рьяно.
Потом вылезали из будок, как псы,
Смотрели, как море горело.
И золотом каждой прохожей косы
Пленялись со знанием дела…
Жизнь поэтов примерно одинакова во все эпохи и при любой географии. Ростов-на-Дону 1920-х вовсе не был исключением. Вот что вспоминал вышеупомянутый Павел Хрисанфович Максимов в своем очерке «Фадеев в Ростове»:
«Иногда на квартире у меня мы устраивали вечеринки, и на них приходили А. Фадеев, Вл, Ставский, А. Бусыгин и другие - в то время все молодые, начинающие писатели. Моя мать, простая гостеприимная женщина, варила для этого случая большую кастрюлю прекраснейшего борща, жарила уток, угощала солеными арбузами, огурцами, помидорами и прочей вкусной снедью.
Мы все садились к столу, по-братски пировали и шумно, весело и откровенно толковали обо всем на свете. И, конечно же, пели...
Ночевать оставались у меня. Мать расстилала в «зале», на полу войлочную полость (подстилку), всякие ряднушки, старые пальто и т. п., и гости располагались на этой постели все в ряд, покатом, по-солдатски. Встав утром, дружно умывались, фыркали, шутили, смеялись, быстро завтракали, пили чай и шли каждый в свою редакцию на работу».
Посмотрите на эту фотографию 1928 года, оставшуюся в истории под названием «Встреча в Ростове», на этих молодых улыбчивых парней.
Слева направо: Владимир Ставский, Михаил Светлов
Шолохов так опишет их случайную встречу на фронте:
Но до этого еще целых 13 лет, а это треть отмерянной многим из этого поколения жизни.
А пока – жаркий Ростов, пыльная степь, недвижный Дон, середина двадцатых и неотложная задача по написанию правильной литературы.
Вот только три рыбы оказались слишком крупными для ростовского садка.
Первым в Москву уехал Владимир Киршон – в 1925 году. Отъезжает удачно и практически сразу же входит в руководство «общефедерального» РАПП, становится одним из секретарей и ведущих идеологов этой организации. Киршона, как тогда говорили, «кооптируют» в комиссию по созыву совещания ВАПП (Всероссийская ассоциация пролетарских писателей), и ему вместе с Фурмановым поручается доклад по организационному вопросу.
Вторым выдернули Фадеева. Осенью 1926 года ответсек «Советского юга» и главная надежда ростовской писательской организации
Максимов в своих воспоминаниях описал это так:
«Слушая выступления А. Фадеева на наших рапповских собраниях и разговаривая с ним, я не раз думал, что он видит гораздо шире, глубже и дальше ростовских вождей и вождиков. «Мы должны понимать, что люди не стоят на месте. Они растут, воспитываются и перевоспитываются нашим обществом, - говорил Фадеев.