Екатерина Лесина – Дети Крылатого Змея (страница 90)

Они назовут себя борцами за справедливость. Или цивилизаторами. Или придумают еще какой-нибудь термин.

Они сами себе разрешат нарушить древний договор. Зачем соблюдать то, что не приносит пользы? И все газеты напишут о том с восторгом. Как же… нельзя допускать убийства.

Кровопролития.

…человеческие жертвоприношения отвратительны в сути своей…

Солнце хрустело, выламываясь из неба.

…и по узким улицам пройдут войска… хорошо, если войска… сначала банды. Бывшие фермеры, земля которых перестала давать урожай. Скотоводы. Солдаты. Зачем солдаты в мире, где больше не с кем воевать? О золоте Атцлана ходят легенды.

И найдется множество тех, кто пожелает прибрать себе это золото.

Они придут не с миром.

И кровь вновь польется… во имя демократии, цивилизации и высшей справедливости.

Солнце знает.

Оно готово упасть и раздавить город, сжечь его в последнем порыве жгучей своей любви. Кохэну не следует вмешиваться. Лучшее, что он способен сделать, — отправиться следом.

Больно не будет.

Смерть в огне — это благородно и красиво. Лучше, чем смерть на штыках или от пули… Кохэн все еще боится?

Нет.

Он взялся за солнце, пытаясь удержать его.

Нельзя.

Не время.

Не пришло еще. Он должен остановить это падение, и остановит, что бы ни произошло. Пусть жар и сожжет его пальцы, руки, его самого… пусть Кохэн станет пеплом над родным городом, но он хотя бы попытается…

…боль сводила с ума. И небо корежилось от крика, который Кохэн не сумел сдержать, зато солнце постепенно наливалось белым жаром.

Оно будет жить.

Выпьет Кохэна до дна, но будет жить…

…и Атцлан.

Дед не узнает. Никто не узнает. И хорошо. Кохэн не собирался становиться героем. Он просто был.

…а потом быть перестал.

И очнулся.

Он явственно осознал, что находится в месте престранном. Тело ныло, как после долгой тренировки. И мышечная боль отчасти заглушала иную. Кохэн провел ладонью по груди, убеждаясь, что не привиделись ему рисунки.

Кажется, он нанес их сам, как и должно поступать жрецу.

Он жрец?

Его сделали. Самое поганое, что пробуждение не лишило его памяти. Отнюдь. Он прекрасно осознавал и себя нынешнего, и себя прошлого.

Кохэн со стоном вцепился в волосы.

…что он…

…убил… содрал шкуру с человека… и пусть человек этот был законченным ублюдком, но Кохэн не лучше… почему он сделал это?

Заставили.

Нет, легко сказать, что заставили, списать на чью-то злую волю, но ведь он и до того собирался убить. Не так жестоко? А какая разница?

Остальные же…

Скольких он зарезал? Хватит не на один смертный приговор. И это будет справедливо.

Он опустился на колени и зачерпнул горсть пепла, от которого слабо, едва ощутимо, веяло силой.

…он свободен.

И мертв для тех, кто полагает себя хозяевами Нью-Арка.

…если уйти, просто уйти, его не станут искать. Точнее будут, но без особого рвения. После напишут, что погиб в подземном лабиринте. Пропал без вести. Удачный исход.

А он выберется.

Если повезет.

…до железной дороги… многие бродяги так путешествуют. Из города в город, чем дальше от Нью-Арка, тем лучше… и возможно, когда-нибудь Кохэн доберется до Атцлана. Ему не будут рады, но он хотя бы окажется дома.

Трусливые, подлые мысли.

И ладони обожженные ноют. И сжигает стыд, заставляя кусать губы.

Это бесчестно. Но разумно. Разве Кохэн не пытался всегда поступать разумно? Так к чему ненужное геройство?

…когда я страдаю, я становлюсь сильным…

Голос сестры звучал так близко, что Кохэн обернулся.

Никого.

Ничего.

Пустота. И призраки прошлого рождены его воображением…

…когда мы в печали.

Когда мы, рыдая, бродим здесь, на земле…

Он явственно ощутил прикосновение к плечу.

— Ты здесь?

Нет, ее давно нет. И с той поры, когда они, до той минуты неразлучные, спустились в подземелья Атцлана, Кохэн одинок. Он сам боялся признаться себе в этом одиночестве.

В тоске.

В собственной никчемности.

…это значит, что Бездна близка…

Кохэн закрыл глаза. Теперь присутствие сестры он ощущал явственно. Ее близость. Ее запах. Тепло ее тела… если так стоять, то…

— Что мне делать?

Ее имя — имя колибри. Ее тело — священный тростник, пронизавший сердце птицы-кецаль. Она сама — суть смерть и рождение. Она пыталась рассказать о том, а Кохэн не понял.

Струсил.

Отступил. И унес с собой половину ее, как и она забрала в Бездну половину его. Теперь же целому суждено воссоединиться.

— Решай сам, мой беспокойный брат… — она поцеловала его, как когда-то, в щеку. — Решай сам… вот ступени. Вот дороги. Ты можешь выбрать любую.