Екатерина Лесина – Дети Крылатого Змея (страница 80)

Сцеплены нитяной петлей. Из-под ладоней выглядывает черная книжица, не то Заветы, не то Конституция. А может, и личный дневник, с Гаррета бы стало.

Сияют свежим воском туфли.

— Зачем ты убил своего брата? — поинтересовалась матушка светским тоном. — Это не по-родственному.

— Мне жаль, что так получилось.

— Не жаль… ты никогда его не любил… и отец… и этот… которого назвали моим мужем. Я ведь не была так глупа, сынок, чтобы не видеть, каков он. Но мне казалось, я сумею справиться. Слабый муж лучше сильного. Я видела, что мой отец сделал с мамой. Он держал ее за куклу. Золотая… нет, не клетка даже, сквозь прутья клетки мир виден, а он посадил ее в шкатулку, которую запер в сейф.

Мэйнфорд присел на край пуфика.

Буря ярилась.

Она нарастала, закручивая вихри одичавших ветров. Вот-вот спустит со сцепки, натравит на город, и понесутся они, улюлюкая и завывая, громя все, что встретится на их пути.

Дамба выдержит.

Должна выдержать.

А если нет? Тогда река, переполнившись, выйдет из берегов. И не просто выйдет. Она взовьется на дыбы, пронесется по грязным улочкам Третьего округа, сдирая тонкую шкуру асфальта. Она вывернет с корнями редкие дерева и сметет дома, которым не повезет встать на ее пути.

Что уж говорить о хибарах нищих…

…сколько погибнет?

— Он не оставил ей ничего… ни глотка свободы… только повторял, что она дура… так ведь и поверить недолго, — матушка о буре вряд ли думала. Что ей до реки? До дамбы? Остров надежен, как ее жизнь, правда, жизни этой осталось на пару глотков, но и только. — А потом мой брат сошел с ума. Я ведь помню, как это было… я действительно никогда не желала тебе зла…

— И поэтому переплела судьбу?

— Знаешь? — матушка нисколько не удивилась. — Конечно… смешно было думать, что они не вмешаются. Запомни, Мэйнфорд, богам не стоит верить… на самом деле им нет дела до людей. Особенно когда люди перестают верить в богов. Это оскорбляет. И ослабляет. А что возвращает веру?

Катастрофа.

И осознание, что человек — слабая тварь. Беспомощная перед стихией. Знала ли Провидица? Буря — яркое событие, которое не могло пройти мимо взгляда ее. Проклятье!

— Я не хотела троих детей… я знала, что тогда проклятье убьет первенца… знала!

Она раздраженно ударила по стеклу гребнем.

— Мой отец был наивен… все искал и искал, копался… перекопал все дневники… обряд этот… он мог тебя убить.

— Но не убил.

— Не убил, — эти слова прозвучали эхом. — Они не позволили. Им тоже надоело сидеть взаперти… знаешь, что будет, если открыть дверь в Бездну?

— Чудовища выйдут на свободу.

— Чудовища давно уже на свободе, — матушка провела пальцем по губам. — Мой брат резал себя. Он говорил, что хочет выпустить Зверя, который заперт внутри… и резал. Брал нож… и выводил узоры. Один за другим. Это было даже красиво…

Мэйнфорд расстегнул рубашку.

— Такие?

Матушка повернулась, уставилась на шрамы в немом восторге.

— И ты? Конечно… ты же болен… ты всегда был болен, хотя не желал признавать этого. Его привязывали к кровати. Он кричал. Так страшно кричал… его пеленали. Засовывали в ванны со льдом. И оставляли там. Он лежал синий-синий и шевелил губами, шептал, что Зверь не дает ему покоя, что нужно выпустить крылья. Я приходила. Отец злился, а я все равно приходила. Как я могла их бросить? Мама плакала все время… и таяла… если бы у нее был хоть кто-то, кто бы помог выдержать, но отец… слишком жестокий и упрямый. Все жили лишь его волей. Его желаниями. А он верил, что сумеет помочь. И ради этого лил кислоту на голову моего брата, прижигал его пятки каленым железом… пытал электричеством… сверлил череп… это было страшно, Мэйнфорд. Тогда он еще не знал об обряде. А если бы знал… быть может, мой брат умер бы быстро. Это я помогла ему. Я помогла…

Она засмеялась, а из глаз потекли слезы.

— Я больше не могла смотреть, как его мучают. Доводят до грани и возвращают, раз за разом… пойми, я не хотела подобной судьбы для тебя.

Мэйнфорд молчал.

Что ему было ответить? Что он не знал? Знал, дед не скрывал, что пытался спасти сына от безумия, но… он никогда не говорил, что именно имел в виду под спасением. И тошнота подобралась к горлу, а Зверь притих.

Он-то прекрасно помнил боль, которую пытался делить на двоих, но даже для двоих ее было слишком много.

— Ты был славным мальчиком… очень славным… но обреченным, — мама печально улыбнулась. — А я не хотела снова проходить через это… я еще надеялась… знала, что надежда глупа. Тщетна. Но все равно надеялась… а потом ты стал слышать голоса.

— И ты решила, что лучше от меня избавиться сразу?

— Я бы не позволила тебя мучить. Никакого электрошока. И никакой боли…

— Тихая смерть?

— Иногда она во благо, — спокойно ответила матушка. И Мэйнфорд понял: она вовсе не бредит, она прекрасно понимает, что говорит и кому.

Это не исповедь.

Он видел правду. Видел ее сквозь призму чужого восприятия. И сейчас… сейчас она просто-напросто ищет веские причины, чтобы оправдать свое равнодушие.

Или вновь использовать Мэйнфорда.

Он поймал в зеркале ее взгляд. Холодный. Безразличный.

— Я не должна была привязываться к тебе, ты был обречен, и все, что в моих силах, это дать второму ребенку шанс… — на Гаррета она смотрела почти с нежностью, правда, за ней проглядывало разочарование. Конечно, как мог он, любимец и надежда, столь бездарно умереть?

Непростительная ошибка.

— К сожалению, твой брат получился слишком… эмоциональным. Он не виноват. Это все кровь… альвы никогда не способны были ограничивать себя в желаниях. И Гаррет… ты не понимал его, а он тебя… это было печально.

Печаль у нее получалась плохо.

Быть может, не осталось уже сил на игру, быть может, она поняла, что не стоит тратить эти силы столь бездарно. Главное, матушка вновь повернулась к зеркалу.

— Ты нас всех использовала, — Мэйнфорд медленно застегнул рубашку. — Зачем тебе нужен был замок?

— Не нужен. Не замок.

— Алтарь?

— Нож. Инструмент. И камень… ты знаешь, что когда-то… давным-давно наш предок, славный Альваро…

— Я знаю историю.

— И дневники его читал? Конечно… дед позволил бы… тебе бы позволил… это женщины должны знать свое место, а мужчинам можно многое… но он ведь не дал тебе дневников своей жены.

— Она не…

Мама рассмеялась. Звонкий смех.

Девичий.

— Конечно… женщина из народа масеуалле, ставшая не супругой — наложницей. Альваро сам принес клятву перед алтарем древних богов. И император благословил брак… император был милосерден. Или глуп. Но кровь пролилась, и боги услышали. Древние боги. Истинные хозяева этой земли…

Время уходило.

И вскоре Мэйнфорд окажется заперт на Острове. Он уже заперт. Наверняка мосты перекрыты, а внешние щиты подняты и усилены.

Что остается?

Ждать, когда уляжется буря.

Вернуться в отель. Смыть с себя грязь, если, конечно, воду не отключили. Отдохнуть. И пожаловаться на жизнь собачью.

— За невестой дали двадцать пять повозок золота… императорский дар. И Альваро принял его с благодарностью. А еще землю, на которой он выстроил замок. В замке же запер женщину и новорожденного сына ее. Почему он не убил ее?

Матушка спрашивала не у Мэйнфорда — у собственного отражения, которому и отвечала: