Екатерина Лесина – Дети Крылатого Змея (страница 79)

Он шел.

По широкой аллее. Молчаливые вязы. Фонарные столбы, изготовленные по особому матушкиному проекту.

…он видел белую громадину дома, все одно мрачного, несмотря на цвет. Белый предполагал легкость, но ничего-то легкого в этом особняке не было. Приземистый. Размазанный какой-то. С трудом держащийся на подпорках-колоннах.

И окна его узки, что бойницы.

И сам он по-старчески подслеповат. Уродлив.

Молчалив.

Куда подевалась прислуга? В холле тишина. Пустота. Запах прелых листьев… и это странно.

— Эй… — голос Мэйнфорда рождает эхо.

Где дворецкий?

Горничные? Лакей, в обязанности которого вменялось дежурить при телефоне. Сам аппарат покрылся толстым слоем пыли.

Давненько Мэйнфорд не заглядывал домой.

— Есть тут кто?..

Двери открыты. Пыль и пепел. Увядшие букеты.

…отец сидел у погасшего камина. В первое мгновенье Мэйнфорду показалось, что он мертв, но нет. Стоило приблизиться, и отец обернулся.

Не мертв — стар.

Истощен.

Волосы побелели, потемнела кожа, пошла старческими пигментными пятнами. Он усох, будто та же роза, что при прикосновении рассыпалась прахом.

— А, это ты… — отец с немалым трудом удерживал тяжелую газету недельной давности. — Явился на ужин? Она будет рада…

— Что здесь произошло?

Мэйнфорд поднял трубку телефона и хмыкнул: тишина. Буря отрезала Остров от остального мира? Или же сделал это тот, кто выпил жизненные силы отца? И как быть?

Оставить его?

Или бросить все, метнуться в участок… им сейчас не до Мэйнфорда, да и вряд ли удастся переправить его в госпиталь.

— Зерно опять подорожало, — отец произнес это дребезжащим голосом. — Ты знаешь, что твой братец — ублюдок?

— Знаю.

— Не в том смысле, который… — отец махнул рукой, и тяжелое обручальное кольцо соскользнуло с пальца, упало, покатилось под стол. — Он не мой ребенок… и Джесс… надо было выгнать эту шлюху.

— Надо было.

Зверь волновался и требовал движения. Что бы ни произошло в доме, это уже имело место, и Мэйнфорду ничего не исправить.

Человек умрет.

Он уже умирает, стремительно старея. Так стоит ли пытаться его спасать? Он скончается раньше, чем Мэйнфорд дойдет до входной двери. И чудо, что вообще протянул так долго.

— Но нет… как же… имя… скандал… она все у меня забрала! — отец произнес это плаксивым тоном. — И тебя хотела… я не позволил… не отдал…

— Спасибо.

— А твой дед предупреждал, что она шлюха… я не верил… все они…

— Кто это сделал?

— Она сказала, что ты убил Гаррета.

— Не я. Он сам…

Мэйнфорда не услышали.

— Убил… правильно, так ему и надо… вечно всюду нос свой совал… я его видеть не мог. Веришь?

— Верю. Папа, послушай…

— Джесс хотя бы в глаза не лезла… и из дому убралась… правильно, это не ее дом! Это мой!

— Твой.

— И деньги мои! У меня есть свои деньги! — он сунул руку в карман и вытащил горсть сухой листвы. — Видишь? У меня есть золото!

— Вижу.

— Не отдам! — отец выпустил газету, и та упала, чтобы, коснувшись пола, рассыпаться пеплом. — Она говорила, что я неудачник. Но у меня есть деньги! Есть!

— Хорошо, — Мэйнфорд отступил.

Он никогда не чувствовал особой душевной близости с отцом. Он и видел-то его редко, воспринимая как еще один элемент огромного особняка.

Что было?

Еженедельные визиты в кабинет. И глухой голос няньки, которая рассказывала о том, как Мэйнфорд себя вел. Благосклонный кивок отца… в лучшем случае. В худшем — он бывал слишком занят, чтобы обращать внимание на такую ерунду, как поведение ребенка.

Потом, подрастая, Мэйнфорд все острее осознавал, что и визиты эти, и встречи за завтраком — когда ему позволено было завтракать за взрослым столом — родителей тяготят. И единственное, что сделал отец хорошего, это отправил Мэйнфорда к деду.

Так почему сейчас неотвратимость смерти этого, в сущности своей совершенно чужого человека задевала? Откуда взялось это ощущение пустоты? И гнев, в нем зарождавшийся?

Черный, как буря, готовая ударить по Острову.

— Деньги есть… — отец обмяк.

Он еще дышал, но сипло, тяжело.

А по комнате поплыл резкий запах мочи.

Зверь отступил. Ему не было жаль человека, он вообще не понимал смысла в жалости, но лишь знал, что магия Хаоса способна задеть и Мэйнфорда.

А этого нельзя было допустить.

Матушка нашлась в своем будуаре. Она сидела перед зеркалом, прямая, что спица, и в руке держала черепаховый гребень.

— Это ты, дорогой? — матушка обернулась.

Она постарела или, скорее, лишилась силы, а с ней и магии, что поддерживала в теле ее иллюзию молодости. И эта женщина в шелковом халате, наброшенном поверх черного платья, выглядела… странно?

— Я.

— Я все ждала, когда же ты придешь, — она ласкала белый пух волос гребнем, не замечая, что пуха этого остается все меньше и меньше. — Я так ждала, что ты придешь…

— Теперь я здесь.

В ее комнате, отделанной в сине-серебристых тонах, не осталось живых цветов. А ведь когда-то матушка с особой тщательностью следила за интерьером.

…и не позволила бы оставить в своей постели мертвеца.

Гаррета обрядили в черный костюм, и выглядел братец на редкость умиротворенным. Он и улыбался не прежнею своею ехидной улыбкой, но вполне по-человечески, с сочувствием.

Руки сложены на груди.