Екатерина Лазарева – Опасность сближает (страница 30)

Усмехается.

— Это, конечно, тупейший вопрос из всех возможных… — заговаривает хрипло. — Но о чём ты так размышляешь с утра?

Тоже ухмыляюсь. Да, вопросы в стиле: «О чём ты думаешь?» между влюблёнными уже своеобразное клише глупого поведения. Впрочем, с Давидом можно всё — и задавать их самой, и отвечать. Совершенно иначе воспринимается.

И даже хочется поделиться. Нет напряга — в том числе и из-за того, что ответ не о нём:

— О том, что пора бы перестать иметь секреты от бабушки.

Давид задумчиво хмурится, явно пытаясь прикинуть, с чего я вдруг задалась такими мыслями. Улыбаюсь. Всё очень просто — из-за него.

— Она знает, что ты здесь?

Усмехаюсь. Вот как он вообще мог предположить, что и его буду держать в секрете? Да Давид прямо при бабушке обозначал своё отношение ко мне, говорил с ней об этом даже. И она только приветствовала.

— Да, — не просто утверждаю, а ещё и, склонившись к нему, целую в губы. Коротко, но очень-очень ласково, погружая нас обоих в особенную нежность. — Я про байк и умение драться, — поясняю, глядя в его немного шальные и счастливые глаза.

— Сомневаюсь, что она не замечала, — усмехается Давид. Но тут же серьёзнеет, вглядываясь мне в глаза. — Давай вместе подготовим почву. Например, сначала я привезу тебя на твоём же байке при ней. Отреагирует нормально — посадим за руль тебя. А потом и сознаемся, что он твой.

С этими словами он тянет меня к себе, укладывая сверху и явно давая понять, что это подождёт. А я и не против… Расплываюсь в улыбке, чувствуя поцелуй в щёку. Идея Давида мне нравится. Как и то, что он будет в ней участвовать.

Ведь и правда с ним всё гораздо проще кажется, приятнее. И справляюсь с препятствиями, сама того не замечая.

Ещё некоторое время отрицала бы это, но сейчас легко и с удовольствием признаю — Давид мне нужен.

Мы осуществляем идею Давида почти на следующий же день. Назначаем бабушке встречу в ресторане, специально чуть задерживаемся, чтобы она уже ждала возле него. А сами подъезжаем на мотоцикле.

Как и договаривались, водит Давид. Мне непривычно сидеть пассажиром, но если и доверять кому-то бывший папин мотоцикл, то только этому парню. И дело не столько в том, насколько уверенно он ездит. Просто доверяю, как никому другому. Обнимаю и прикрываю глаза, полностью принимая эту поддержку. Она окутывает даже сейчас, когда мы только едем.

Причём навстречу испытанию, которое ещё некоторое время назад для меня непреодолимым бы казалось. Да и сейчас не по себе от того, что всё-таки вот-вот и раскрою бабушке правду. Да, мы оставляем себе шанс отыграть назад, но даже если она осудит именно Давида за то, что это якобы его байк, на который посадил меня — будет неприятно.

Прижимаюсь крепче. Всё-таки присутствие Давида успокаивает и вселяет надежду, что всё будет хорошо. А потому очень правильно, что мы едем на это дело вдвоём. Мне действительно стоило ему рассказать и самой же предложить помочь. Впрочем, какая разница, чья идея — главное, что необходимая такая. После всего, что было, Давид для меня как символ надёжности, тепла и поддержки. Как же хорошо, что он оставался рядом, боролся и не отступал.

Но вот мы уже подъезжаем и спешиваемся, снимая шлемы. Свежий утренний воздух тут же обдаёт мне лицо, а я автоматически ёжусь. Но не из-за того, а из-за взгляда бабушки, который остро чувствую прямо сейчас. Она ждала нас на улице недалеко от ресторана: там как раз лавочки рядом с парковкой.

Конечно, мы и так собирались оказаться замеченными, но получается, и стараться не пришлось. Бабушка поднимается с места, идя к нам навстречу, и Давид берёт за руку меня, тоже двигаясь к ней. Я, конечно, следом иду.

С одной стороны, мне почти спокойно, но с другой — удержать взгляд бабушки почему-то не могу. Слушаю, как они с Давидом здороваются между собой, улыбаюсь наверняка чуть нервно. Улавливаю её взгляд на мотоцикл недалеко от нас.

— А не жутко на такой махине ездить? — бабушка спрашивает настороженно, обращаясь к Давиду.

Подавляю в себе порыв вмешаться и ответить за него, начиная глупо уверять её, что всё в порядке и приводить все возможные аргументы, почему. Но Давид и сам не медлит, спокойно заявляя:

— Если уметь ею управлять, совсем нет. Я умею. И могу хоть вас научить, — улыбается, причём очень заразительно: бабушка тоже расплывается в улыбке.

Да и я расслабляюсь. Такая её реакция — уже хорошо, даже если недоверие к мотоциклам всё ещё проступает.

— Да меня не надо, — миролюбиво возражает бабушка. — А вот Вика наверняка хочет, — говорит вроде бы так же весело, но смотрит внимательно, серьёзно.

У меня аж дыхание сбивается. Мы вообще-то собирались сами к этому подводить, а тут она то ли предлагает, то ли подшучивает. Довольно быстро мы к этому приходим… Теперь даже не знаю, как реагировать.

Да и Давид молчит. То ли тоже не ожидал, то ли думает, что тут лучше не вмешиваться. А может, считает, что вот оно, проблема закрыта сама собой?

— С чего ты взяла? — да уж, и сама слышу, как чуть ли не робко звучит мой вопрос.

Бабушка по-доброму усмехается, окидывая меня взглядом.

— Я ведь приезжала к вам в гости, когда папа твой был жив. Помню, как вы застревали в гараже, то стреляли там, то ещё чем занимались.

Неловко улыбаюсь ей в ответ. Да уж, я, возможно, сама же создавала себе лишние проблемы своей щепетильностью. Да, бабушка действительно хотела привить мне более «девчачьи» интересы, но ведь никогда ни в чём не давила. Да и не такая уж чувствительная, чтобы испытывать сердечные приступы от моих увлечений. При жизни папы же не особо сопротивлялась нашему времяпрепровождению…

— Но ты не приветствовала, — всё-таки возражаю чуть тише.

— Потому что ты одна была, — вздыхает бабушка. — Всё сама, вся в себе. Вот я и думала, что если тебя заинтересовать чем-то более женским, то и парней будешь воспринимать иначе, захочешь присмотреться к кому-то. Всё-таки не стоит одной быть.

Ну офигеть просто. Так оказывается, всё дело в том, что моя ни разу не сводница бабушка хотела, чтобы я была посговорчивее с ребятами, которые звали меня на свидания? М-да, я даже не знаю, что обо всём этом думать. Зато Давид ухмыляется, приобнимая меня за талию. В другое время я бы уже негодовала от того, что он всё это слышал и так отреагировал, но вдруг и сама заражаюсь всеобщей лёгкостью. Ладно уж… С ним действительно всё совсем иначе, лучше гораздо. Вот и бабушка сговорчивее намного. Оглядывает мотоцикл скорее с интересом, чем с ужасом.

— Мотоцикл у тебя похож на тот, что как раз у них с отцом был, — обращается к Давиду.

Неужели не догадывается? Не думает ведь, что тот просто исчез.

Что ж… Всё равно пора сказать.

— И есть, — на этот раз мой голос звучит куда увереннее, чем я ожидала. А объятия Давида как будто теплее становятся. — Это мой байк.

Видимо, бабушка и вправду не догадывалась почему-то. Теряется какие-то мгновения, глядя то на меня, то на мотоцикл. Я уже мысленно подбираю аргументы, которые могут её успокоить, но Давид, подбадривая, сжимает мне талию. И улыбается, когда ловлю его взгляд. Держится так спокойно, уверенно, меня этим обволакивает.

— Вот как… — заговаривает бабушка. — И ты тоже на нём ездишь?

— Да, — ещё и киваю, не только голосом подтверждаю. И, вздохнув, уточняю: — Вожу.

Собственные слова оглушительными кажутся, да и бабушка аж прищуривается, глядя на меня ещё более внимательно.

— И давно? — хмурится она, но хотя бы не осуждающе смотрит.

Да и удивлённой всё равно не кажется. Давид коротко целует меня в висок, безмолвно напоминая, что через этот разговор нам в любом случае пришлось бы пройти и лёгким он быть не обещал.

И даже хорошо, что веду его в основном именно я. Давид не вмешивается, наверное, понимая, что так будет лучше. От него, оказывается, одного только присутствия и безмолвной поддержки более чем достаточно.

— Через год после смерти папы села, — тихо признаюсь.

Получается, и в том, как много скрывала от бабушки. Она качает головой, снова смотрит на мотоцикл, но вздыхает скорее обречённо.

— Ты поосторожнее хоть, — только и говорит чуть настороженно.

И тут вмешивается Давид, а его слова звучат уверенным обещанием:

— Я буду следить за этим.

Бабушка улыбается ему, кивает. И подытоживает миролюбиво:

— Ну тогда я спокойна.

Офигеть. А что, так можно было?

Некоторое время замираю в ступоре, на что оба близких мне человека ухмыляются. Да, бабушка явно куда более современная, чем я привыкла считать.

— Блин… — тяну, уже и сама ухмыляясь. — И почему я не сказала тебе сразу?

— Потому что только со мной ты расслабилась, — довольно сообщает Давид.

И если в начале семестра я бы фыркнула на эти самоуверенные слова, ну или решила, что выпендривается так — то теперь мне даже нравится, каким тоном мой парень это говорит. Даже ловлю себя на чём-то вроде умиления. Вперемешку с воодушевлением, кстати.

— Спасибо тебе, — с теплом говорю, чем привожу его в замешательство на какие-то секунды. Готова поклясться, что чувствую, как сбивается его дыхание, пока мы смотрим друг другу в глаза.

А потом меня целуют: легонько, нежно, аккуратно даже. Сказала бы, что целомудренно, но даже самые невесомые поцелуи Давида такими назвать не могу. Даже при бабушке.

— И тебе, что доверилась, — слышу серьёзный шёпот.

Отвожу взгляд. Просто потому, что этот момент между нами кажется слишком интимным, чтобы быть на улице. Кстати, не пора ли зайти в ресторан?