Екатерина Ландер – Потусторонним вход воспрещён (страница 10)
– Василиса, если мы играем в прятки, то это не смешно! Выходи! Мы хотели пойти на набережную.
Никакого ответа.
Черт! Я снова рванула к окну. Перевесилась через подоконник наружу. В лицо ударил ветер. От высоты двадцати этажей закружилась голова. Нет, ну не могла она… Нет.
Чертыхаясь, я вылетела из квартиры. Проклиная медленный лифт, спустилась и выбежала из подъезда на задний двор, куда выходили Василискины окна.
За домом рос газон с низкими кустиками. Замирая, я осмотрела на нем каждую травинку. С трудом удержалась, чтобы не посмотреть под ветками кустов. Василиски не было…
Глухое отчаяние толкнулось в груди, заполонило легкие, оставив сковывающий тело вакуум. Не понимая, что происходит, я хватала ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, но не могла дышать.
Мимо проходила женщина с продуктовыми пакетами.
– Извините, – цепенея от смущения и неловкости, произнесла я. – Вы случайно не видели здесь девочку? В серых вельветовых штанах и кофточке. Розовой.
Женщина неопределенно пожала плечами:
– Нет. Может, она на площадке?
Я снова припустила бегом. Детская площадка перед подъездами пустовала. Удивительно. Сейчас же каникулы! Куда подевались все дети?
Но мысль пронеслась на краю сознания, я не стала цепляться за нее. На смену отчаянию пришла почти невесомая надежда. Вдруг я где-то пропустила? Вдруг сестра действительно решила поиграть в прятки?
К счастью, лифт по-прежнему стоял на первом этаже, иначе бы я не выдержала ожидания. Квартира встречала распахнутыми объятиями – уходя, я совершенно забыла о двери. Я еще раз прошлась по комнатам. Звала, просила, извинялась, кричала, ругалась, что так шутят над близкими только бессердечные чудовища.
В конце концов меня настигло осознание: сестры дома нет. Взаправду нет. Я упала на диван в гостиной и беззвучно заплакала.
Что теперь делать?
Лампа над кухонным островком еле слышно стрекотала, как если бы в квартире завелся сверчок. Ее ярко-оранжевый свет падал на раскиданные по столешнице бумаги.
Моложавый оперуполномоченный Ряженый нелепо теребил усы и хмурился, с неохотой заполняя графы в отчетном листке. Он походил на поручика Ржевского из известных анекдотов и почему-то сразу мне не понравился. Его напарница – голенастая брюнетка с конским хвостом на затылке – осмотрела комнату Василиски, а после безучастно следила за опросом в кухне, периодически поглядывая на часы и поджимая губы.
Едва эти двое показались на пороге квартиры, слабенькая надежда, теплившаяся внутри меня, потухла окончательно.
– Почему ты уверена, что твоя сестра упала из окна? – скрывая усталость, проговорил суженый-ряженый.
Время подходило к восьми вечера. Через широкие окна в кухню заглядывали асфальтово-серые неуютные сумерки.
– Я не видела. Я сидела на кухне. А когда зашла в комнату, окно было распахнуто.
– И ты не заметила ничего подозрительного? Как она самостоятельно открывает дверь?
Голос шелестящий и ломкий, как старая бумага. И такой же сухой.
– Нет. У нас замок заедает. Я бы услышала, как она уходит.
– Хорошо. Потом ты поняла, что сестры нет. Что ты сделала дальше?
– Я выглянула в окно, но… ничего не увидела там. Тогда я выбежала на улицу.
Повисла долгая пауза. Оперативник перестал писать и что-то соображал, уставившись в одну точку.
– Когда ты выходила, дверь была открыта или заперта изнутри на замок?
– Я не помню, – честно сказала я. Важно ли это теперь?
– Что вы имеете в виду? – насторожился папа.
Они с мамой во время разговора находились тут же, но в допросе не участвовали, даже не смотрели в мою сторону, замкнувшись в себе и своем горе. Без их внимания я чувствовала себя безнадежно потерянной и забытой.
Точно стена выросла – не пробить, не перескочить. Не докричаться.
Ряженый отложил бумаги:
– Я имею в виду, что если бы ребенок правда выпал из окна, то мы бы ее сейчас не искали.
При этих словах мама спрятала лицо в ладонях и беззвучно затряслась. Отец жестко посмотрел на полицейского.
– Пардоньте… не те выражения. Но. Логически ситуация вырисовывается такая: ваша старшая дочь пришла с работы, забыла закрыть дверь. Дети поссорились, и младшая, не дожидаясь сестры, отправилась на прогулку сама.
– Но вся ее обувь в коридоре, – запротестовал папа.
– В пылу обиды ребенок мог уйти и так, – подала голос инспектор по делам несовершеннолетних. Конский хвост подпрыгнул в такт движению головы. – «Назло маме уши застужу», знаете ли…
– Это какой-то бред. Почему тогда она говорит иначе?
Папа кивнул в мою сторону. Несмотря на раздраженный тон, я слышала в голосе отца облегчение. Если Василиса не выпала с балкона, у нас хотя бы есть шанс найти ее живой.
Но я была совершенно уверена, что сестра не выходила через дверь. И от жуткой, сверхъестественной уверенности холодели внутренности и становилось тяжело дышать.
– Потому что когда дети падают с верхних этажей, это смерть. Мгновенная, – отрезала инспекторша. – И мы не сидели бы сейчас здесь, а ехали в морг на опознание!
Мама коротко вздохнула и отчаянно взвыла. Папа, державший ее за плечи, точно тряпичную куклу, разжал руки и кинулся к шкафчику с лекарствами. Сильно запахло сердечными каплями.
Опер придвинул к маме табуретку. Мама бессильно опустилась. Когда папа подал ей стакан с водой, пальцы у нее дрожали.
– Что ты мне налил? Муть одна. – Она закашлялась и отпихнула стакан.
– Успокойтесь, мамочка. Найдем, – белозубо улыбнулся Ряженый.
Такому бы телекамеру или толпу зрителей, а не красоваться перед родителями пропавшей девочки. Вот гадина, а!
– Других ведь не нашли, – глухо произнесла я. На меня обернулись все присутствующие. Впервые за вечер. Опер опять помусолил усы, как мне показалось – с досадой. – Я видела ориентировки. Ведь их вы не нашли.
У мамы задрожали плечи.
«Уйди», – махнул папа, делая страшные глаза.
Я послушно вышла из кухни и толкнула плечом дверь Лискиной комнаты. Окно успели закрыть. Занавеска понуро болталась в углу. С пола на меня смотрели бесчисленные игрушки. В основном куклы: мягкие и пластиковые, с шарнирами и нарисованными глуповатыми лицами, в одежде и совершенно растрепанные.
Я наклонилась, сгребла их в кучу, принялась неторопливо и методично расставлять по местам: на полку в шкафу, на подоконник, на спинку дивана, возле цветочного горшка. Одну, вторую, третью… Как игра. Сделай все правильно, и Лиска вернется. Вернется. Вернется…
Закончив, я упала на диван, зарылась лицом в подушки. Комната звенела от тишины. Я слушала ее, прогоняя всякие мысли, пока безмолвие из звенящего пузыря где-то на границе сознания не разрослось и не заполнило пространство целиком, задавило барабанные перепонки, сплющило и скрыло прочие звуки.
Я не сразу услышала, что меня зовут.
Отец стоял на пороге. Строгий и какой-то осунувшийся, точно огромный гризли после зимней спячки. Очки перекосились на носу.
– Подойди к маме. Ей сейчас нужна поддержка.
– Пап, ты же понимаешь: я не виновата.
– Речь не о том.
– Но я не виновата! Ты мне веришь?
Он безмолвно смотрел на меня. Непроницаемый. Чужой. Не ответив, отец развернулся и ушел.
Сколько прошло времени, я не знала.
В следующий раз, когда я открыла глаза, в коридоре серой тенью застыла мама. Она цеплялась рукой за дверной косяк и выглядела бледной.
– Мам.
Она вздрогнула. Наверное, не ожидала найти меня здесь. Зачем она пришла?
– Мам, – шепотом. – Мам, я не виновата. Честно.